Прочитайте, как обстоят дела у сайта Дневников и как вы можете помочь!
×
  • ↓
  • ↑
  • ⇑
 
Записи с темой: копипаста (список заголовков)
01:46 

Постмодерн подсмотрен
18.05.2016 в 20:33
Пишет Константин Редигер:

Следите за руками: одна вздорная статья, и у нас уже отбирают наши права. Все во благо детей! Невинные ласточки, сидящие вконтакте.
Сперва нам запретили публично обсуждать самоубийства и наркотики. Дети могут услышать! Конечно, ведь они узнают о наркотиках именно из интернет-энциклопедий, а во дворе за гаражами обсуждают только Овидия и Дхаммападу.
Потом выяснилось, что нельзя публично сказать, что любишь человека своего пола, обсудить биографию Цветаевой и процитировать Платона. Дети, эти ранимые души, могут узнать, что любовь движет солнце и светила вне зависимости от того, что у возлюбленного в штанах.
Потом обнаружилось, что с ними нельзя говорить и о разумном вечном гетеросексуальном. Если я хочу сказать в лекции, что либертены, бывало, занимались сексом, я должен поставить на лекцию маркер 18+. Дети, сами понимаете, не знают таких ужасов. Их шокирует, что такие гадости делают с живыми людьми. (Беру свои слова назад - Овидия за гаражами тоже нет, там обсуждают только соцреалистическую прозу). Наше все вовсе не Пушкин, фетишист и развратник, сплошь 18+, а дети. Мы должны их беречь. От кого? От нас.
Теперь выяснилось, что дети кончают с собой. Об этом с ними не говорили, потому что говорить было нельзя. Никто не сказал им, как больно человеку, упавшему с крыши, и как это некрасиво и неромантично. Закон суров! Никто не сказал им, что любовь, даже не разделенная, это прекрасно, потому что с ними нельзя говорить о любви. Закон! Никто не сказал ЛГБТ-подросткам, что они не сумасшедшие, и не извращенцы, а обычные люди, которых в будущем ждет счастье, не сказал, что самоубийство, даже когда тебя травят и презирают, это не выход. Закон!
И вот теперь мы видим самоубийства детей. Может быть, мы отменяем людоедские законы? Требуем, чтоб те, кто их принял, ушли в отставку? Нет, мы с серьезным видом обсуждаем, что бы еще запретить и куда бы еще пустить циклопа, пожирающего наших друзей. Дадим ему право мониторить соцсети. Обяжем родителей перлюстрировать переписку детей, и дадим циклопу право обшаривать наши дома и школы без суда. Циклоп обещает, что он сделает все хорошо. Он обидит только плохих людей, а нас не тронет. Все ради детей! Но так не бывает. Единственный подарок циклопа - право быть съеденным последним.

URL записи

@темы: IRL, копипаста

14:11 

Постмодерн подсмотрен
Герман Лукомников:

«Немиров в стихах заговорил языком улицы. Той улицы, которая, по выражению Маяковского, «корчится безъязыкая», а на самом-то деле вовсе нет, она все время что-то говорит, и чаще всего она говорит «блядь» и «на хуй». Немиров открыл, что любой прозаический текст легко можно превратить в силлабо-тонические стихи, если кое-где вставить эти словечки. В самом деле, возьмем, к примеру, начало романа Л.Н. Толстого «Анна Каренина». «Все смешалось в доме, блядь, Облонских» — это хорей (ср. «Выхожу один я на дорогу»). Меняем позицию «артикля» — получается трехсложный размер, анапест: «Все смешалось, блядь, в доме Облонских» (ср. «Только детские думы лелеять»). Ямб? Пожалуйста: «Все, блядь, смешалось в доме, блядь, Облонских» (ср. «У самовара я и моя Маша»). Дактиль: «Все, блядь, смешалось, блядь, в доме Облонских» (ср. «Утро туманное, утро седое»). Амфибрахий: «Все, на хуй, смешалось, блядь, в доме Облонских» (ср. «Однажды в студеную зимнюю пору»). Подобным белым стихом можно, наловчившись, декламировать газетные статьи.»

отсюда

@темы: поэзия, копипаста

17:17 

Постмодерн подсмотрен
Михаил Эпштейн. Авторы и аватары

Обожаю читать Эпштейна, как это он из довольно натянутой паронимии делает целую концепцию и вводит ряд новых терминов.

Обычно в мире творчества выделяются два типа личностей: автор и персонаж. Но есть еще один тип, который сочетает в себе авторские и персонажные черты. Проще всего назвать его аватаром, пользуясь терминологией компьютерных игр и виртуальной реальности. Аватар создается автором, и в этом смысле может рассматриваться как персонаж. Но он и сам выступает как автор, у которого могут быть свои персонажи.

Это вот как лирический герой, но более широко, не только относительно лирики, это ещё и всякие гетеронимы, мистификации, выдуманные и псевдоисторические рассказчики, приговские маски и т.п. Эпштейн даже иерархию авторов и аватаров выстраивает, вводя понятия гипер- и гипоавторства:

Гиперавторство (hyperauthorship; греч. hyper — «над, сверх, чрезмерно») — виртуальное или фиктивное авторство: создание произведений от имени «подставных» лиц, реальных или вымышленных. Понятие «гиперавтор» возникло у меня по аналогии с «гипертекст», то есть таким распределением текста по виртуальным пространствам, когда его можно читать в любом порядке и от любого его фрагмента переходить к любому другому. Так и авторство может рассеяться по многим возможным, «виртуальным» авторствам, которые несводимы к реально живущему индивиду.

Можно выделить два порядка гиперавторства: восходящий и нисходящий. Восходящий: менее авторитетный писатель приписывает свои сочинения более авторитетному, как правило, жившему до него. Например, книга Зоар, основание учения каббалы, была создана испанским автором Моше де Леоном (1250—1305), но приписана им рабби Шимону Бар Йохаю, который жил в Израиле во II в. н. э. Такая же «отсылка наверх» использована и основоположником апофатической теологии, неизвестным автором VI в. н. э, который приписал свои богословские трактаты Диониосию Ареопагиту, жившему в Афинах в I в. н.э. и упомянутому в новозаветных Деяниях святых Апостолов. В XVIII в. Джеймс Макферсон приписал свои стихи на гэльском языке древнему шотландскому барду Оссиану. Проспер Мериме выдал свои баллады за переводы сербских народных песен — «Гусли, или Сборник иллирийских песен, записанных в Далмации, Боснии, Хорватии и Герцеговине» (1827).

Нисходящий порядок гиперавторства имеет место, если автор скрывается за подставным лицом низшего социального статуса или меньшей известности. Так, согласно антистратфордианским версиям, полуграмотный актер Уильям Шекспир послужил литературной маской для великого философа Фрэнсиса Бэкона или для Эдварда де Вера, 17-го графа Оксфорда.[1] А. С. Пушкин скрыл свое авторство наивных и забавных историй за образом мелкого провинциального помещика И. П. Белкина.

Гиперавтору соотносительно понятие гипоавтора (hypoauthor; греч. hypo — «под»), то есть вторичного автора, от имени которого излагается идея или которому приписывается текст. Например, «Заратустра» — гипоавтор Фридриха Ницше в его книге «Так говорил Заратустра». Самый известный российский пример: болдинская осень 1830 года, когда Пушкин создал сразу нескольких гипоавторов и писал за всех: «Скупого рыцаря» — от имени Вильяма Ченстона (Шенстоуна), «Пир во время чумы» — Дж. Вильсона, «Повести покойного Ивана Петровича Белкина»… Если Пушкин — гиперавтор Белкина, то Белкин — гипоавтор Пушкина. Что касается поздних лирических стихотворений Пушкина, к ним тоже приложили руку гипоавторы: от англичанина Барри Корнуолла («Пью за здравие Мери…») до янычара Амин-Оглу («Стамбул гяуры нынче славят…»).

Есть по крайней мере три типа гипоавторов: 1) Историческая личность, писатель или мыслитель, такие как английский поэт Вильям Шенстоун, которому А. Пушкин приписал авторство «Скупого рыцаря», или малоизвестный итальянский поэт Ипполито Пиндемонте, которому Пушкин подарил одно из своих позднейших стихотворений («Недорого ценю я громкие права…»); 2) Фиктивный, вымышленный индивид, например Иван Петрович Белкин; Клара Гасуль, испанская актриса, которой Проспер Мериме приписал авторство своих пьес («Театр Клары Гасуль», 1825); старец Пансофий, автор «Краткой повести об антихристе» у Владимира Соловьева; 3) Литературный персонаж, например Иван Карамазов, автор поэмы о Великом инквизиторе и других сочинений, о которых рассказывается в романе Ф. Достоевского.

Один гиперавтор может иметь множество гипоавторов, но бывает и обратное соотношение, когда гипоавтор один, а предполагаемых гиперавторов — много. Так, если исходить из антистратфордианских воззрений, один гипоавтор, малограмотный актер «Шакспер», послужил маской неизвестному гиперавтору, которого разные толкователи идентифицируют как Фрэнсиса Бэкона и Кристофера Марло, Уильяма Стэнли, 6-го графа Дерби, и Роджера Меннерса, 5-го графа Рэтленда.


Если обратить внимание на последний абзац, понятно, что гипер- и гипоавторы относятся не столько к фактическим реалиям, сколько к теоретическим конструкциям, некой "гиперреальности", соединяющей мир текста и мир около текста (часть реального мира, связанная с текстом, скажем, реальный автор) и даже мир гипотез в случае с Шекспиром, тут ситуация понятна, ведь вроде как в истории остался именно гипоавтор, а гиперавтор неизвестен. Это больше и выше, чем просто разговор о гетеронимах, псевдонимах, подставных рассказчиках и авторских фейков, это попытка объединить все эти ряжения в общее поле и нащупать его структуры и закономерности, смелая и отчаянная, как это всегда бывает у Эпштейна. Кроме того, это поле понимается как возвращение "авторской" субъектности после пресловутой "смерти" на интерсубъектном и виртуальном уровнях: Однако следующий интеллектуальный сдвиг ведет к воскрешению авторства — уже в виде гиперавторства, которое несводимо не только к живущим индивидам, но и к структурным механизмам письма, а представляет собой сообщество виртуальных индивидов , между которыми происходит творческая интерференция. В этом смысле авторство не сверхлично, а межличностно : каждый из возможных авторов оставляет свой след в написанном, но далеко не всегда позволяет установить биологическое или биографическое происхождение этого следа.

Интересно, как в данной оптике рассматривать стихогенераторы? Т. е. ясно, что стихогенератор — это гипоавтор (вспоминаем Б. Сивко), а кто его гиперавтор? Конкретный пользователь, программист? Стихогенератор вовсе сводит на нет любые проявления биологии и биографии, находясь лишь внутри своего дискурса. Есть о чём подумать.

@темы: ссылки, литвед, копипаста

15:28 

Постмодерн подсмотрен
Александр Марков о современной поэзии и её читателях

Александр Марков — это который филолог. У него вышла книга «Теоретико-литературные итоги первых пятнадцати лет ΧΧΙ века» и вот интервью Кольте. Немного цитат:

Если представить, как филологи через пятьдесят лет будут определять, кто и что читал в России, то возникнет сразу целый ряд проблем. Было видно, насколько не готова оказалась публика к обсуждению феномена Светланы Алексиевич. Конечно, тут виновата школа. Учебники литературы у нас заканчиваются в лучшем случае на Бродском. В Германии подход к учебникам литературы другой: это дискуссия о современных романах, о современной поэзии, о том, что вышло в последние годы.

Я постоянно встречаю людей, в том числе и с гуманитарным образованием, которые рассуждают примерно так: «Я решил поинтересоваться современной русской литературой, прочел Сорокина, не понравилось, решил вернуться к Чехову». Так это удивительно, учитывая, сколь мрачен Чехов — надежду ему приписала скорее позднейшая культура.

Особенно меня поражают претензии, которые предъявляют современной литературе. Например: «Там нет настоящей задушевности! Все выдумано!». Я сразу даю читать тем, кто высказывает подобную позицию, «Тетрадь Вероники» Геннадия Айги, чтобы показать: там задушевности, эмоциональности, нежности и любви уж никак не меньше, чем в привычных стихах XIX века.

Я думаю, читатель современной поэзии — тот, кто научился разучиваться тому, чему его учили в школе. Школа довольно основательно внедряет в человека целый ряд структур, все эти понятия о душевности, эмоциональности, характере, рифме, персонаже, образности, все эти часто нелогично и противоречиво построенные сцепки понятий вроде «логика образа» или «художественный мир», не выдерживающие самой простой рефлексивной критики. И главное — не приучает к аналитике.

Ольга Александровна Седакова, чье имя вы упомянули, часто говорит о том, что советский и постсоветский человек в принципе не приучен работать над собой, распознавать собственные эмоции, квалифицировать их, проводить самоанализ и контролировать мысль или чувство. А я часто привожу другой пример: мемуары немецкого профессора, который преподавал в России при Александре I. Российские студенты поразили его двумя качествами: первое — как быстро они в сравнении с немецкими усваивают точные науки, а второе — как они совершенно неспособны понять термины философской антропологии. Он пытался объяснить, чем, по Канту, разум отличается от рассудка или ум от разума, но студенты говорили, что не видят особого различия.

— Пресловутая колея русской истории?

— Да, неспособность просто проникнуть, разобраться, чем отличается чувство от эмоции, эмоция от переживания. Все объединяется одним ярлыком — чувства, духовность, нравственность и т.д. А той работы различения, на которой строится вся западная рациональность, — ее нет.

— Нет тонкости инструментария?


— Вообще нет инструментария. Ни тонкого, ни грубого. Он мог бы быть очень грубым, но проблема в том, что нет ни того, ни другого.


<...>

— Наверное, Бродский и был как раз последней консенсусной фигурой. И в соцсетях среди тинейджеров сейчас Бродский снова в большой моде. Прошлым летом я устраивал в тайм-кафе «Циферблат» на Покровке ночь чтений Бродского — информация мгновенно разлетелась, было такое столпотворение, какого не случалось никогда на этих встречах: минимум полсотни человек ночь напролет читали все эти длиннейшие тексты наизусть, от школьниц до рокеров и стихийных буддистов.

Для себя я это объяснил тем, что Бродский стал мифологическим персонажем в коллективном бессознательном. Этакий удачник. Бросает школу, меняет профессии, на суде имеет смелость возражать, бросает совок, меняет девушек, получает Нобелевскую премию. С одной стороны, это супергерой, Джеймс Бонд. А с другой стороны, ключевое для него чувство внутренней опустошенности, обманутости, брошенности многим в России снова знакомо именно сейчас.


— Если говорить о Бродском, его популярность среди молодежи строится вот на чем: прежде всего, он оказал большое влияние на язык рок-поэзии и другой консенсусной культуры. Есть огромное количество вторичной продукции вокруг Бродского, как есть, допустим, грубо говоря, магнитики с видами Флоренции. Есть поющая на языке Бродского группа «Сплин» или какие-нибудь новейшие группы, поющие самого Бродского, в соцсетях гуляют демотиваторы
<демотиваторы, блядь... алё, это называется мемесы! — V.> с Бродским. Вся эта индустрия работает на Бродского. В этом смысле Бродский — американец не только потому, что он — удачник в американском смысле, но и потому, что он — создатель определенного количества образов, которые в консенсусной культуре не менее важны, чем образы Микки Мауса и Мэрилин Монро. Образ себя в качестве уставшего человека, «Никто в плаще», образ переживания мира как постоянной смены картин, шествия, переживание любой эмоции как постоянно затихающей — все это не менее важно, чем приключения Чарли Чаплина и Микки Мауса. Это своего рода полукинематографическая реальность.

— Возможна ли подобного рода консенсусная фигура сейчас?

— Я думаю, что ее нет еще и по институциональным причинам. Чтобы такая фигура возникла, нужно, чтобы чье-то творчество обсуждалось в течение хотя бы десяти лет на всех уровнях: начиная с диссертаций и кончая демотиваторами «ВКонтакте».

Я думаю, что те, кого я перечисляю, вполне бы годились и для диссертаций, и для демотиваторов, но этого не произошло по целому ряду причин. За Бродским, конечно, стоит история американского успеха. Что стоит за какими-нибудь современными авторами кроме их собственного перформанса — никому непонятно. Если бы у нас была привычка не только создавать фан-клуб, но и распространять дальше влияние — изготавливать некоторое количество продукции, афоризмов, демотиваторов, фанфиков, то много кто из авторов вполне сработал бы. Я вполне могу предположить, что где-то существует клуб умных читателей Елены Шварц, но, насколько знаю, его нет.


<...>

Читатель будет, как только у нас люди станут еще немножко смелее и научатся разучиваться тому, чему учились в школе. Когда литература для них станет проблемой, а не предлогом отделаться готовым набором фраз вроде «Онегин — лишний человек».

@темы: копипаста, поэзия, ссылки

14:04 

Постмодерн подсмотрен
Анатолий Осмоловский на Кольте наконец выразил внятно, почему к современному акционизму (типа Павленского и всё такое) эти ребята (акционисты 90-х, ну, и критики корнями оттуда же) относятся неоч:

«Наша деятельность — что моя, что Бренера, что Кулика, что Авдея Тер-Оганьяна — была направлена против всех. Иногда даже в буквальном смысле. У нас не было аудитории. Более того, аудиторию мы сознательно от себя отталкивали, потому что основной идеей нашей было ни в коем случае не создавать образ, с которым можно было бы идентифицироваться. Образ должен был быть исключительно негативным. Почему? Потому что: 1) отсутствие аудитории — это подлинная свобода; 2) все механизмы идентификации с художественными образами считались нами глубоко репрессивными и реакционными. Они размагничивают протестные импульсы в человеке.
<...>
Мы старались избежать уголовного преследования. Это было связано не столько с тем, что нежелательно сидеть в тюрьме (хотя и с этим тоже), сколько, прежде всего, с тем, что художественный жест не может оцениваться, если человек попадает в тюрьму. Потому что, когда человек сидит в тюрьме, дистанция между его акцией и, условно говоря, зрителем нарушается. Если человек в тюрьме, о нем невозможно ничего сказать объективно — хорошая его акция была или плохая. Если скажешь, что хорошая, все подумают, что ты ангажирован и пытаешься человека, условно говоря, отмазать или, по крайней мере, дать ему надежду, что он сидит в тюрьме не просто так. А если говоришь, что акция была плохая, то ты человека как бы топишь. И в том, и в ином случае высказывание становится невозможным. Это не моя мысль, а Валерия Подороги, который совершенно верно заметил: про акции 1990-х годов можно было говорить — искусство это, не искусство. А про сегодняшние акции невозможно говорить — искусство это, не искусство, потому что на самом деле это вид специфической политической борьбы. А политическая борьба требует аудитории. Потому что без аудитории борьба абсолютно бессмысленна. Павленский имеет свою аудиторию. Он ее очерчивает в текстах, которые пишет перед каждой своей акцией. Да, это особый вид политической борьбы. И мне трудно судить, что с Павленским дальше произойдет, есть ли шанс у него какой-то. В аудитории — ложь этого акционизма, если его пытаться квалифицировать как искусство.
<...>
Я хочу сказать, что момент формального ненарушения Уголовного кодекса был очень важен. И прежде всего для того, чтобы действие зависало, чтобы было непонятно — искусство это или не искусство. Чтобы можно было свободно спорить на эту тему. Без скрытой репрессии ангажированного мнения (в ту или другую сторону). А чтобы действие было неоднозначно квалифицируемо, подвергаться уголовному преследованию, естественно, не рекомендуется. Вот поэтому, кстати, мне так понравилась акция Pussy Riot. Они же вообще сидели ни за что. Они не нарушили Н-И-Ч-Е-Г-О! Они вбежали на солею и спели там песню. Собственно говоря, тут даже административного нарушения нет никакого. Формально в акции Pussy Riot не было совсем никаких нарушений. А то, что их раскрутили на два года зоны, — это абсолютное злоупотребление режима властью. Что же касается Павленского, то здесь, конечно, нарушения есть.

— Подожженная дверь?

— Порча государственного имущества. Мне вообще очень сложно представить, что за него вступятся какие-то международные, условно говоря, силы. Потому что, в общем, напасть на офис спецслужб… Думаю, вряд ли это кто-то одобрит. Спецслужбы — они как бы выполняют какую-то роль, необходимую государству.
<...>
Знаете, сейчас в это сложно, опять же, поверить, но тогда в художественном кругу была стандартная фраза: это уже было. Что бы ты ни сделал, тебе говорили: уже было. Преимущественно это адресовалось молодым людям. Я даже написал такую фразу в манифесте «НЕЦЕЗИУДИК»: если я буду кидать в зал говно, а интеллектуал скажет, что это уже было, то я буду кидать говно до тех пор, пока он не закричит: «Что это за хулиганство?». На самом деле, эта фраза достаточно важная. Если все уже было, то реальность, как мы тогда говорили, тотально «затекстована». Любое действие, которое ты мог бы совершить, уже совершалось. Оно же уже было, значит, оно является историей, а то, что есть история, затекстовано. История — это ведь текст, правильно? И основная наша задача была — произвести что-то, что прорвало бы эту затекстованность. Прорыв был той самой реакцией на кидание условного «говна». «Что это за хулиганство?» А хулиганство — это и есть реальность. Конечно, все это авангардистская ориентация, авангардистский вектор, который всегда осциллирует между реальностью и искусством. И непонятно, что это, — искусство или реальность. Собственно говоря, все наши действия — и «<Хуй> на Красной площади», и разные другие — все это были осцилляции между искусством и жизнью. И как раз мы начали беседу с того, что было создано дискурсивное поле для понимания этих жестов как искусства. А в то время такого поля не было, и многими все это не воспринималось никак.
<...>
конечно, какие-то люди в концептуальной среде до сих пор все это ставят под сомнение. Но — нет. Давно уже считается, что акционизм — искусство. И никаких проблем по этому поводу нет. Но в том-то и дело, что, когда нет проблем, становится неинтересно. Почему, скажем, Авдей Тер-Оганьян так скептически относится к Павленскому? Именно поэтому: дискурсивное поле — считать акционизм искусством — уже создано. Все ясно. Что Павленский хочет доказать? Что это искусство? Ну да — искусство. И именно по этой причине все это переносится в совершенно другую область — в область политического действия. То есть он играет на повышение. Вот будет реальный срок. Но я уже говорил, что когда получается «хулиганство», то тоже нехорошо.

— И это тоже все понимают. Ну, понятно же, зачем и по какой причине Павленский поджег именно эту дверь.

— Ну да — естественно.

— И интерес вызывает, как вы правильно заметили, только то, чем художники готовы жертвовать ради таких действий, — время.

— Хочу добавить. Я считаю, что аскетический путь и жертвенность — это все очень и очень в традиции народовольческого движения. Когда смотришь на Павленского, вспоминается Рахметов. Но — честно хочу сказать — меня перспектива, которая из Рахметова последовала, не очень вдохновляет. Аскетический путь приводит в конечном итоге к сталинизму. Сталин, кстати, был аскетом известным. Что после него осталось? Сапоги, гимнастерка и, говорят, вырезанная картинка из журнала «Огонек», которая была приклеена у него в кабинете. Сталин был аскетом. И большевики все были аскетами. Аскетизм приводит к радикальной дифференциации, что в конечном итоге обязательно приводит к массовым репрессиям. Вот если ты строишь свою жизнь по принципу единой линии, отказываясь от всего лишнего, ты в конце концов и в политике начинаешь так же действовать. Сталин — это аскетический путь российской государственности.

— Среди акционистов 90-х, короче говоря, аскетов не было.

— Нет, мы были эпикурейцами. Мы все принимали, всему радовались, все должны были попробовать. Веселье должно было быть каждую минуту, девушки, алкоголь, наркотики и… «инъекции осмотрительности» (говоря словами Делеза). Свобода — вот наша основная идея. Считаю путь аскетизма абсолютно репрессивным и преступным.»

@темы: арт, копипаста, ссылки

16:03 

Постмодерн подсмотрен
Небольшая беседа Сергея Сдобнова с Данилой Давыдовым

Тема всё та же меня волнует: маргинализация литературы и особенно поэзии. Проблема "просвещения", связанная с расколом литературы на привычную массам конвенциональную и непривычную и сложноватую для понимания "современную".

Не очень понятно, каким образом можно объяснить широким массам вещи, требующие уровня рефлексии, который не задан жизненным опытом, образовательным цензом, способом восприятия мира вокруг. Очевидно, что из ряда имен, что могут быть выдвинуты как просвещенческий проект, будут отмечены и выделены непрофессиональными читателями-слушателями те, которые похожи на «веселенькое» или «ужасненькое». Они не такие, но похожи, это такой рекреативный ресурс; либо тексты, похожие на то, что учили в школе: это выглядит как литература. Все, непохожее на это, оказывается в слепой зоне. Не надо, впрочем, недооценивать реципиента, он сам может всплыть и найти все, что ему надо.

Горизонтальные связи работают. Просвещение — штука хорошая, когда есть возможность доступа к источникам, когда есть свободная информация; она должна быть тотальной, эта свобода. Я против не только цензуры, но и авторского права, и целого ряда типов информационной политики, нацеленных на умолчание. Мне кажется враждебной не только авторитарность власти, но и авторитарность бизнеса, авторитарность однозначных идеологий, в том числе и оппозиционной. Но при абсолютной открытости информации нашему реципиенту нужно сделать некоторое усилие. Впихивать ему культуру совершенно бессмысленно и вредно для всех. Мы прекрасно понимаем, насколько испорчена репутация русской классики ее преподаванием в средней школе. Преподаванием занимались и занимаются отнюдь не только Анатолии Якобсоны, но и всякие персонажи, которых к детям подпускать нельзя на два километра; именно такие люди — бóльшая часть педагогической интеллигенции, которая и есть один из главных врагов культуры, как и культурная бюрократия. Просвещение невозможно — возможно личное усилие, хочешь знать — найдешь источник информации, кнопка «поиск» доступна, и ты знаешь, что эта кнопка существует. Под просвещением подразумевают не формирование высокого облика человека, а привитие определенных моделей поведения. Заставить жителя села N полюбить стихи Андрея Сен-Сенькова или Фаины Гримберг — это проявление тоталитаризма и садизма. Если есть потребность, то человек пробьется к Бродскому, от него — к «Московскому времени», а там, может, и Фаину Гримберг начнет читать. Может, и не пробьется. Вся культура в этом заключается, все существует в разных нишах. Вот мы с тобой понимаем хорошие тексты (или надеемся, что понимаем, или делаем вид, что понимаем), но, наверно, не сможем объяснить квантовую физику или больше пяти минут говорить о додекафонической музыке. Что это, менее важные задачи, чем знание стихов, например, Данилы Давыдова?


Я свидетельствую, что это работающий путь для каждого заинтересованного.

@темы: ссылки, поэзия, копипаста

12:01 

Доступ к записи ограничен

Постмодерн подсмотрен
Закрытая запись, не предназначенная для публичного просмотра

URL
15:58 

Постмодерн подсмотрен
Наталия Азарова

«Кто же этот читатель, к которому на всех языках обращается Драгомощенко? Неужели поэт предполагает, что читатель, свободно читающий вставку back into the desert, одновременно и с легкостью поймет écorché и barzakh? Ведь вряд ли он, не будучи специально нацеленным на декодирование текста, озадачится поиском необходимой для его понимания информации. Но, скорее всего, этого и не нужно, текст и не рассчитан на полное декодирование, хотя кто-нибудь, вероятно, этим и займется. Иноязычные вставки — это намеренно созданные препятствия, и они отбрасывают к началу строки или к началу текста. Это сродни эффекту «длинной строки» Драгомощенко. Если обычно коммуникация длинной строки — это приглашение читателя не прерываться, прочесть (просмотреть) строку «на одном дыхании», чтобы не растерялся ее эмоционально-экспрессивный запал, если обычно длинная строка способствует линейности, прозаизации и нарративизации, то длинная строка у Драгомощенко обладает почти противоположными характеристиками. Именно длина строки позволяет ему сжимать, спрессовывать смыслы, не следуя за естественным (риторическим) дыханием человека. Подобная строка не только усложняет смыслы, но и замедляет, затрудняет обычное прочтение слева направо, продуцируя интонационные остановки и сбои и заставляя читателя возвращаться к началу и перечитывать строку заново. Те свойства, которые обычно приписывают вертикальной организации стиха, здесь работают на горизонтальных отрезках, разрушая линейность.

Не менее значим зрительный иконический образ иноязычного слова. Независимо от того, понятны или непонятны они читателю, иноязычные слова так или иначе выделяются в тексте, образуя некий центр притяжения в композиции стиха. Благодаря остановке взгляда на инкрустации темп чтения замедляется. В результате русские куски текста начинают читаться по-новому. Использование иностранного языка — мощное средство остранения, и в этом смысле даже хорошо, чтобы иноязычный текст был непонятным или малопонятным. Возникает зримый образ, подразумевающий присутствие или вторжение чего-то очевидно иного. Иностранные языки затрудняют читателю буквальное понимание даже «простых» русских слов. Ведь на самом деле свои слова не менее непонятные, и мы вряд ли знаем их «значения». Устанавливаются преграды и возникает разрыв между означаемым и означающим, что вполне отвечает авторской стратегии задавания вопросов о значении каждого, внешне простого, русского слова.

Параллельно может существовать и другой вариант адресации иноязычного текста, когда при помощи чужого шрифта подчеркивается письменность поэтического текста, его неразговорность. Сходную стратегию преследовал П. Целан. Как замечает Х. Иванович, «утверждение “Все поэты — жиды”, напечатанное по-русски и русскими кириллическими буквами, кажется русским предложением, но на самом деле его никогда не произносили по-русски таким образом. Оно предпослано стихотворению “И с книгой из Тарусы”, но немецкому читателю было совсем непросто его понять, поскольку русский язык в Германии начала 60-х годов мало кто знал. Кажется, что этот не поддающийся расшифровке эпиграф был поставлен здесь для того, чтобы породить некий особый, собственный смысл». Подобное усложнение текста стиха за счет межъязыкового взаимодействия может выдавать присутствие идеального адресата, которому потенциально известен любой язык.»

Отсюда

@темы: ссылки, поэзия, литвед, копипаста

18:18 

Постмодерн подсмотрен
Интереснейший диалог двух интересных художников, Анатолия Осмоловского и Евгения Антуфьева о материале

Пост на Сигме приурочен к выставке Антуфьева «Семь подземных королей, или краткая история тени», иллюстрирована фоточками скульптур Антуфьева, некоторые из которых я невозбранно спиздил сюда, ибо они крутые) и копипасточка интересная, да
Осмоловский: <...> Вот скажите, если говорить про ваши скульптуры, которые сейчас будут выставлены. Вы их сравниваете с детскими скульптурами, для площадок и так далее. Но с другой стороны, если поставить такую скульптуру на детскую площадку — туда ребенка будет привести проблематично. Ребенок ведь испугается.


Скульптура на детской площадке, автор неизвестен.

Антуфьев: Возле моего дома были какие-то безумные старички-лесовички, какие-то демоны, головы из пенька, обезьяны с лапами-сучьями, русалки-тотемы. Никогда с ними не играл и не видел, чтобы кто-то играл. Это довольно зловещие вещи. Детям это все совершенно безразлично, они боятся каких-то странных вещей, которых мы никогда не догадались бы бояться. Больше всего они любят и боятся неопределенного: тени, которые еще не сформировались. Шорохи. Я всегда спал под одеялом с головой и это была идеальная защита от всего, что шуршало и трепетало за окном. Хотя я не смог бы сформулировать, что это, не смог бы это нарисовать.

Осмоловский: Выходит, это абсолютно обособленная субкультура получается, причем совершенно неисследованная.

Антуфьев: Это да. Если возвращаться к вашим работам, то ваша серия «Хлеба» — это что-то из детства. Пытаешься заснуть, вглядываешься в обои, ковры, и внезапно все это в галлюцинозе превращается в какие-то лица, фигуры. И несмотря на то, что это орнамент, там есть, как бы это сказать…

Осмоловский: Антропоморфность.

Антуфьев: Да. Абсолютно антропоморфные черты. Мне очень нравится название серии, оно открыто для интерпретации и все равно это некая ритуальность, подношение чему-то.

Осмоловский: В то время я интересовался различными предметами, которые мы не замечаем. Я хотел создать неопознанный объект. Но проблема в том, что традиционный неопознанный объект в современном искусстве — это некое осциллирование, от слова осциллограф. Что-то между мусором и искусством. И я подумал, что хорошо было бы создать неопознанный объект, между искусством и ритуальным, религиозным объектом. То есть непонятно: или это объект искусства, или религиозный объект какой-то секты. И в этом смысле ваши работы, которые вы сейчас делаете, они тоже зависают между ритуальным и художественным.

Антуфьев: Мне нравится, когда выставка превращается в какой-то археологический объект, когда ты смотришь и пытаешься понять, зачем это. Пытаешься расшифровать знаки. Выступаешь в роли археолога. Большинство этнографических и археологических записей основаны на каких-то сплошных допущениях. Представляю, как они входили в египетские гробницы, насколько чуждыми они казались. Образы, которые сложно с ходу атрибутировать, самые интересные.


Немного "хлебов" Осмоловского

И "подземных королей" Антуфьева

@темы: арт, копипаста, ссылки

20:07 

Постмодерн подсмотрен
Интересное совпадение. Недавно прочитал в сетевом журнале TextOnly за 2009 год такое стихотворение Василия Бородина:

лампы накаливания — очень стыдно
и горячо быть стеклом; вольфрам
ничего не стыдясь умирает первым
и позёмка тянется по дворам

и глядящим в окна в четыре часа ночи
вдруг приходит стыд равный площади поверхности земли
и секундная даже стрелка идти не хочет
и ничто отогнутую занавеску не шевелит

а в исторических хрониках были миниатюры
и золотая краска приводит на ум бесконечные солнечные поля
и квартиры заваленные литературой
идут идут новой счастливой дугой как идёт земля


Интересно здесь то, что в 2010 году, совершенно не зная этого текста, я тоже написал стишок о стыдливой лампе накаливания, вот он . Я себя рядом с Бородиным не ставлю, конечно, но некая схожесть текстов меня поразила.

@темы: поэзия, копипаста

19:35 

Постмодерн подсмотрен
Очень клёвый текст Дениса Осокина, постоянного сценариста режиссёра Федорченко.

Корица

       *
корицей пахнет живот жены.
гвоздикой —  её подруги.
на животах этих уложены
мои  июльские   руки.

мы — середина большого дня.
жена  выдыхает  криком:
как замечательно что у тебя
живот пропах  базиликом!

       *
пахнет под окнами молочай
как от  подмышек  люды.
полина на кухне готовит чай
среди   немытой  посуды.

по мокрым ногам ее  и спине
снуют  тунцы  и  кефали.
они довольны судьбой вполне –
мы  долго  их  рисовали.

читать дальше

@темы: копипаста, поэзия

10:38 

Постмодерн подсмотрен
Небольшая статья в Новой газете об одном мифе о Мандельштаме и песне Алешковского

Автор статьи, Павел Нерлер, написал о лагерной жизни Мандельштама целую книгу. Вкратце о том, чо там в статье: в 60-е годы с лёгкой руки Эренбурга через Новую жизнь в народ проникает красивый миф о том, как Мандельштам у костра читает солагерникам Петрарку. Миф этот затем проникает в известную песню Юза Алешковского про большого учёного товарища Сталина. Но удивительна позиция Нерлера, особенно рядом с прямым комментарием Алешковского. Вот три копипасты, судите сами:

Куплет:

В Москве открыли ваш музей подарков,
Сам Исаковский пишет песни вам,
А нам читает у костра Петрарку
Фартовый парень — Оська Мандельштам».


Нерлер:

Искренне огорчался куплету- чужаку сам автор песни, Юз Алешковский, разглядевший в этом уникальном случае не проявление витальности своего произведения, а, по-видимому покушение на чистоту авторских прав.

Алешковский:

Насчет строфы. Ее автор удачливый стихоплет и песенник — он давно помер — прочитал мне ее в ЦДЛ, и я сказал, что все строки фанаберически идиотичны, особенно «читал Петрарку фартовый парень Ося Мандельштам».

Какой, говорю, <нахуй?> костер, какая <нахуй?> декламация, когда человек буквально сошел с ума от всей этой гнусной <хуйни?> и до ужаса оголодал и вообще — что за чудовищно бесстыдное хамство эта твоя, козел, запанибратская интонация?»


Я лично полностью на строне Алешковского, куплет мерзок.

@темы: копипаста, поэзия, ссылки

09:48 

Постмодерн подсмотрен
Я люблю сырой звук, лоу-фай, всё такое. Чтобы его можно было ощутить не только ушами, чтобы осязание его восприняло. Чистый гладкий саунд не западает в душу, хотя и может порадовать, если драйвовый. Классный саунд для меня — когда в звуке ощутима вибрация, породившая его. Тогда музыка проходит сквозь кожу и приносит особое кинестетическое удовольствие. Такой саунд на записи нечасто встречается (за что люблю я ГО, например, у них он очень ощутим). Зато живой электрический рок-звук в этом отношении зачастую радует независимо от жанра. Вчера с удовольствием это понял, сходив в наш местный бар на сейшн. Я давно не слышал живого звука, особенно в довольно тесном помещении, где он концентрируется внутри, а не разлетается, как на опен-эйрах. Потому вчера ощутил особый кайф, когда тело поймало эту волну сырого живого звука, именно тело, а не уши, музыка отдавала и в голове, и где-то в животе, в груди, и текла по коже, я мог трогать её фактуру. Ещё и атмосфера вокруг вернула мне мой 2007: кругом накурено, темно, шумно, творится какой-то пиздец. Жаль, я был трезвый (так надо было). Хотя хз, не знаю, ощутил бы я спьяну тот тактильно-музыкальный кайф. Всё же синька реально притупляет осязание, я это замечал не раз.

И вот вспомнил вчера один из перформансов, описанных в книге Сапгира, называется "Тактильные музыкальные инструменты" (собственно, он дал название всему разделу книги, куда вошли циклы "Предшествие словам" и "Стихи с предметами" — цикл 1999 г. с лейтмотивом осязания). Это немного про другое, но напомнило.

Тактильные музыкальные инструменты

@темы: провинция, поэзия, музыка, копипаста, дыбр

21:25 

Постмодерн подсмотрен
Статья на Кольте о различии культурных функций у религии и искусства и о том, почему некорректно судить об искусстве в рамках религиозных критериев. Зацените начало, например:

Мне, как искусствоведу, претит крестный ход. Мизансцена скудная, шаблонная. Ритм не простроен. Что еще хуже, рисунок не меняется в разных пространствах. Хотя очевидно же, что надо вносить коррективы в графику хода соответственно окружающему храм ландшафту, архитектурному стилю храма (вокруг классицистских, скажем, пускать в три ряда, вокруг барочных — с подкручиванием крайних прихожан вокруг своей оси) и т.д. Текст Символа веры тоже выглядит несостоятельно: хороший месседж, густая фактура, все так — но представьте, если б изложить то же самое третьей асклепиадовой строфой, дав исторический фон асклепиадовыми стихами, а идеологемы уложив в ферекратей и гликоней, а? Как бы сразу заиграла структура; какие рождались бы у прихожан прекрасные аллюзии, например, на 13-ю оду из третьей книги Горация, где про кровь первенца!..

Для меня статья полна кэпства, но я знаю, что это далеко не для всех очевидные вещи.

@темы: ссылки, копипаста

15:40 

Постмодерн подсмотрен
Пермский уличный художник Александр Жунев создал на Пасху клёвую штуку:



+1

Арт-объект (написано акрилом по бумаге и приклеено), сделан в Перми на доме, расположенном рядом с бывшим ракетным училищем, недалеко от Спасо-Преображенского кафедрального собора, в котором в последние годы располагалась Пермская художественная галерея.

Из комментария художника в ФБ: На 12 апреля 2015 года пришлось сразу два больших праздника: день Космонавтики и Пасха. Мне кажется, такое стечение календарных обстоятельств очень символично, ведь наука и религия долгое время находились по разные стороны баррикад, пытаясь отвоевать свою долю влияния на умы. Работа «Гагарин. Распятие» - моя попытка говорить на тему этого многовекового противостояния языком современного искусства.
<…>
Мне кажется, в настоящее время силы науки и религии стали приходить в хрупкое равновесие... Науке и религии больше незачем делить сферы влияния и соперничать за лояльность хозяина-Государства… Но охота на ведьм продолжается: религия отныне инквизирует представителей современного искусства, а наука стала догматичной как средневековая церковь и отлучает носителей альтернативных точек зрения от признания и практической реализации проектов…

Почему Гагарин?.. Это современный Иисус от науки, добровольно принявший на себя первые космические муки человечества. Тяга к звездам притянула его болтами к стальному кресту. И он стал супер-звездой – как Иисус Христос! Его образ используется государством как икона патриотизма. Он воскрес в медийном пространстве, в нашей памяти и уже никогда не умрет.

Место выбрано неслучайно. Стена находится рядом с бывшим ракетным училищем, в том же квартале расположен Спасо-Преображенский Кафедральный Собор, в советское время вместивший Пермскую Государственную галерею. Она хранит уникальную коллекцию Пермской деревянной скульптуры (Пермские Боги) - это единственные в России изображения Христа в объеме. Сейчас здание Собора возвращено Православной церкви, власти уже официально передали его РПЦ – галерея должна освободить здание; правда, нового места для огромной коллекции пока не выделено и не построено, поэтому галерея продолжает работу – по сути, на птичьих правах.

Мне хочется предостеречь науку и религию от новых ошибок, подобных сжиганию Джордано Бруно. Чтобы потом через много лет не пришлось реабилитировать каких- нибудь невинно замученных творцов – художников, музыкантов, изобретателей, подвергающих сомнению устоявшиеся догмы. Такие люди часто остаются непонятыми – просто они родились слишком рано, их идеи опережают свое время.

ПС: А еще я заметил интересное сходство в методах освоения пространства РПЦ и граффити-райтеров. Всем известно, что своими именами на стенах граффитчики как будто метят территорию. Чем больше раз ты напишешь свое имя на стене, то есть, чем больше территории ты захватил, тем ты круче! Церковь поступает аналогичным способом. Только вместо надписей они метят территорию крестами. Крест означает, что это красивое место понравилось кому- то из православных, и он планирует построить здесь храм. Своим нарисованным крестом я решил по такому же принципу застолбить хорошую стену для будущих масштабных стрит-арт проектов!..

@темы: арт, копипаста

12:08 

Постмодерн подсмотрен
Зенкин о книге "Искусство рассуждать о книгах, которых вы не читали"

Привлекла меня рецензия (и книга) концепцией функционирования текстов в социуме, напомнившей мне о моей концепции интерпретационного поля. Вот цитаты:

Чтение текста, констатирует Байяр, практически всегда носит выборочный характер, то есть даже прочитанный текст мы реально знаем — а тем более помним спустя какое-то время — лишь частично, фрагментарно; «понятие "прочитанности" очень расплывчато: сложно сказать, лжем мы или нет, утверждая, что некую книгу мы читали». «И наоборот, многие книги, вроде бы непрочитанные, оказывают на нас сильное воздействие — через те отзвуки, которые до нас дошли». Такие полузнакомые, принадлежащие всем и никому в отдельности тексты образуют «виртуальную библиотеку», «пространство обмена мнениями о книгах в устной или письменной форме»; а для каждого из нас в отдельности они группируются во «внутреннюю библиотеку» — она «состоит из фрагментов тех забытых или выдуманных книг, через которые мы постигаем этот мир». Транслируемый от читателя к читателю (или, что то же самое, от нечитателя к нечитателю), постепенно забываемый, текст настолько сильно деформируется, что даже сам автор может не узнать его в пересказе публики. Но и этих деформаций не стоит стесняться: осуществляя их, читатель преодолевает собственную пассивность, побеждает «страх перед культурой» и, как мечтал когда-то Ролан Барт, решается сам «начать писать». [чем не явление фанфикшна?]

читать дальше

Что же касается пассажа Сергея Зенкина Вместе с тем этот «бесконечный процесс выдумывания книг», как он представлен у Байяра, замкнут в себе: обмен мнениями, зачастую вполне драматичный, сам по себе не изменяет его участников, не побуждает их к каким-либо ответственным поступкам.<…> Коллективность чтения не доходит до порога, за которым начинается его социальность., то я с ним не согласен. Концепция Байяра есть, на мой взгляд, концепция формирования культуры или части (литературной, вербальной) культуры в наше время. Эгалитарное формирование, где место некой "верной" интерпретации, спускаемой сверху, заняло интерпретационное поле, формирующееся из множества интерпретаций, текст теряет свою самоценность, активным культурным агентом вместо автора становятся читательские сообщества, или, вернее даже, читательские связи.

@темы: интерпретационное поле, копипаста, литвед, ссылки

12:56 

Постмодерн подсмотрен
А меж тем:

Институт Наследия проверяет спектакли Богомолова и Серебренникова

Зацените:

«Эти театральные постановки не соответствуют авторским текстам и художественной форме первоисточников ни прямо, ни косвенно. Все эти действия разрушают литературное и историко- культурное наследие России, вводят в заблуждение граждан и оскорбляют честь и достоинство великих русских писателей, которые не могут по причине ухода из жизни отстаивать свои права и имя», — говорится в письме профсоюза.

«Проблема в том, что, подписывая собственные фантазии именем классиков, в итоге режиссеры вводят в заблуждение зрителя, который приходит посмотреть именно классическую постановку. — пояснил председатель правления профсоюза Денис Кирис. — Предположим, на такой спектакль придет школьник, который не читал "Мертвые души", и после постановки он будет считать, что Гоголь написал именно так».

Позицию Независимого профсоюза актеров театра и кино поддерживают в Институте Наследия. «Так называемое осовременивание классики является актуальнейшим вопросом, поскольку классику часто используют не для глубокого и нового прочтения, а для того, чтобы на ее основе высказывать совершенно не присущие ей идеи. Под видом обращения к классике часто формируются примитивные образы, называемые творческим экспериментом», — считает Юлия Дьяконова.


У меня только перестало бомбить от всей хуйни вокруг Тангейзера...

@темы: facepalm.jpg, арт, быдло, копипаста, ссылки

13:27 

Постмодерн подсмотрен
Статья Марины Давыдовой "Наша главная скрепа" на Кольте. Я как-то тоже размышлял в этом направлении, но чётко не выразил, не обозначил свои догадки, а здесь хорошо сказано. Я сейчас не в политоту вовсе хочу, а в эстетику.

Страстная, самозабвенная, истеричная любовь к классике — это в России не любовь к прекрасному. Это любовь к чему-то застывшему, безопасному и цементирующему все общество — от детского сада до творческих вузов и от прачечных до Министерства культуры.
<…>
Церковники еще были смиренны, национал-социалисты еще были маргинальны, закон об оскорблении чувств верующих еще не был принят, а за классику уже шли кровопролитные бои. Таксисты, музыковеды и многочисленные преподаватели многочисленных творческих вузов уже готовы были распять режиссера, который в условном театре Б. как-то не так поставил оперу композитора Г.
<…>
Эту сакрализацию художественных форм и превращение классиков в иконы, на которые надо молиться по жестко установленным правилам, при всем желании не удается поместить в привычную схему светское государство vs. религиозные мракобесы. Тут налицо симптом какой-то иной болезни, которой не сразу найдешь название.
<…>
То, что происходит в России, можно назвать тотальной консервативной революцией, случившейся параллельно в самых разных сегментах общества. Ее проявления кажутся порой взаимоисключающими, но это всегда победа консервативного тренда над модернизаторским. Он побеждает внутри самой церкви (там ведь тоже есть свое либеральное крыло и свои обновленцы), он перешел в яростное наступление в сфере культуры, он очевидно возобладал внутри властных структур<…>
Россия вряд ли превратится в клерикальную державу, в ней вряд ли может окончательно восторжествовать идеология нацизма, да и к социалистическому прошлому ее вернуть уже, мягко говоря, затруднительно. Что же будет? А вот то и будет — липкое, вязкое месиво из ретроградных идей самых разных оттенков и мастей. Постепенное, но неуклонное превращение страны в консервативную провинцию. Ползучая революция серости, порой не имеющей внятной идеологии, но почти всегда имеющей общие эстетические пристрастия. Именно с их помощью проще всего выразить общий, разлитый в воздухе запрос на консервативные (вечные) ценности.
<…>
Неудивительно, что эстетические битвы давно уже вышли в России за пределы эстетической сферы, а классика стала столпом и утверждением нынешнего режима. Истеричная любовь к ней это почти всегда любовь не за, а против — к Чайковскому против Чернякова, к Гоголю против Серебренникова. Границы любви смещаются, но агрессия остается неизменной. Сначала любили Чехова против Някрошюса, потом уже самого Някрошюса против всякой новой режиссуры. От этого, в сущности, один шаг до любви к Родине против всего остального мира.

Именно поэтому эстетические предпочтения лично для меня давно стали лакмусовой бумажкой. Правильные политические взгляды не спасают от эстетического дикарства, зато интерес к современному искусству почти всегда есть гарантия того, что человек хочет видеть мир меняющимся. Тот, кто понимает или хотя бы стремится понимать современный театр (или музыку — неважно), не может испытывать ненависть к классике. Он просто ищет в хрестоматийном произведении предвестия сегодняшних проблем. И если меня спросят, в чем конкретная социальная польза современного искусства, я отвечу просто: оно помогает обществу учиться жить в настоящем, а не в хорошо отцензурированном и окостеневшем прошлом.

@темы: копипаста, ссылки

13:25 

Постмодерн подсмотрен
Ещё спискота. Теперь из рецензии на книгу об электронной литературе. Поджанры электронной литературы, которые выделила автор книги:

читать дальше

И далее, четыре принципа бытования текста в электронном формате:

читать дальше

@темы: копипаста, литвед, ссылки

23:54 

Постмодерн подсмотрен
Это мне пригодится.

Процесс кристаллизации чистой формы русского верлибра зафиксирован в целой гамме переходных форм, связывающих современный свободный стих с другими системами стихосложения. Действительно, появление одной силлабо-тонической строки еще не превращает верлибр в факт смежной системы, но что делать, когда таких строк несколько? Очевидно, имеет смысл исходя из реального материала ввести некоторую количественную границу для определения типологии верлибра. По установившейся в стиховедении практике, мы предложили в свое время определенную количественную норму для разграничения переходных форм: если в произведении нет строк, которые могут быть трактованы как написанные тем или иным силлабо-тоническим размером, мы имеем дело с «чистой формой» (ЧФ) верлибра; если таких строк менее 25%, то перед нами переходная форма с метрическими вкраплениями (МВ), если же метр захватывает от четверти до половины от общего числа строк, произведение можно трактовать как свободный стих с определенной метрической доминантой (МД). Точно так же можно провести разграничение между верлибром и белым тоническим стихом: если следующих одна за другой изотонических строк практически нет, это чистая форма, если их до четверти — верлибр на определенной тонической основе (ТО), если от четверти до половины — верлибр с акцентной доминантой (АД).

Ю. Орлицкий

@темы: копипаста, литвед

Re-Vision

главная