Прочитайте, как обстоят дела у сайта Дневников и как вы можете помочь!
×
  • ↓
  • ↑
  • ⇑
 
Записи с темой: литвед (список заголовков)
09:53 

Постмодерн подсмотрен
В свежем номере "Нового мира" (свежем на ЖЗ в смысле, так-то он октябрьский) подборка Дмитрия Бака (ахах baka) • Верлибр прикованный, где он пытается представить стихи в двух ипостасях: рифмованной силлаботоникой и верлибром.
Это немного напоминает переводы Гаспарова и Завьялова, однако имеется одно важное отличие: Бак не переписывает текст заново, а пересобирает из уже имеющихся слов. И это, на мой взгляд (или слух), работает против текста. Опыт Гаспарова и Завьялова говорит о необходимости менять само отношение к тому, как текст возникает и строится, о том, что для верлибра требуется иной слух и даже иная оптика. Хотя тут можно поспорить, поскольку и верлибр верлибру рознь, Гаспаров пользовался теми или иными случаями, Завьялов — какими-то другими, в принципе, оба так или иначе тяготели к редукции первоначального текста, к освобождению от излишков, накладываемых силлаботоникой. Бак тоже работает в этом направлении, только он ломает конструкции, обеспечивающие силлаботонический ритм, пытается установить более "естественный" синтаксис. Но казалось бы скрытые рифмы дают о себе знать, то и дело всплывают и ломают ритм, создают какую-то ритмическую мешанину. Самыми удачными текстами оказались те, где в силлаботонической версии имеются внутрисловные переносы, которые исчезают в верлибре. Ну, и перевод с украинского, но это уже прям гаспаровская тема пошла. Я сперва подумал, что это из-за порядка следования версий: прочитанная раньше, силлаботоническая версия сильно влияет на восприятие верлибровой. Но даже если сперва читать верлибр, он чаще всего не звучит. Тут кроме постоянно возникающих рифм, наверное, сказывается и ритмическая композиция в целом: строки обычно уравнены по длине, ритм не соотносится с дыханием, не "пульсирует" что ли, а строки вполне себе мирно разделены в синтаксически удобных местах. Не то чтобы это делает текст прям хуже, но если все нюансы в целом собрать, на выходе окажется довольно скучный верлибр: без чётких ориентиров в плане развития поэтической мысли, какого-то "сюжета", без рефлексии, как в случае с традицией Драгомощенко, без упора на "кто говорит", без ритмической отделки. Силлаботонические варианты интереснее хотя бы в силу своего обязательного ритма. Верлибры тут интересны лишь в сопоставлении с силлаботоникой: что поменялось и почему. Наверное, поэтому силлаботоника следует первой, хотя верлибр выигрывает, если читать первым всё же его.

@темы: ссылки, поэзия, литвед

11:48 

Постмодерн подсмотрен
Минималисты, кстати, иногда любят брать чьи-то приёмы и работать с ними. При кажущейся схожести акцент приходится на минимальные различия. Вполне вероятно, что Новицкая прямо и открыто взяла текст Бурича, но сделала его более личным и интимным благодаря различиям лексики и синтаксиса.

В 1970 году Ян Сатуновский написал посвящение Вс. Некрасову:

Поговорим с тобой
как магнитофон с магнитофоном,
лихая душа,
Некрасов Николаевич Всеволод,
русский японец.


Позже Иван Ахметьев указал на истоки этого интересного сравнения, написав стихотворение, состоящее из двух цитат и контраста между ними:

"Поговорим как держава с державой"
предложил Маяковский Тынянову

"Поговорим как магнитофон с магнитофоном"
предложил Сатуновский Некрасову


В этом контрасте суть, это контраст не только поэтик, но и времён, причём безоценочный. Но здесь прямое указание на цитату. Более тонкая работа с этим сравнением была проведена Александром Макаровым-Кротковым уже в 2004 году:

поговорим с тобой на языке птиц

как птеродактиль с птеродактилем


Тут уже про другой контраст, про отличие говорящих от языка, шире — некоего окружающего мира, современности вообще. Это более личное и куда более горькое, тяжёлое, одинокое высказывание (его и можно сравнить со стихотворением Новицкой).

При этом за каждым текстом видно его автора: дневниковая искренность Сатуновского, внимание к истории поэзии у Ахметьева, птичья тема и японская интонация у Макарова-Кроткова.

@темы: поэзия, литвед

22:28 

Постмодерн подсмотрен
Я вот в принципе хорошо отношусь к стиховой концепции Елены Невзглядовой, которая считает фундаментальным различием прозы и стихов различие синтаксическое, перераспределение ритма, размерность стиха, мелодическая пауза, вот это всё. Но в целом она, конечно, ориентирована на консервативный тренд. Тут недавно узнал, что её мужем является тот самый Кушнер. И вот немного припекло мне от вот этой её статьи в Звезде, тоже, кстати, журнале консервативном.

Статья эта про знаки препинания в поэзии. Начинается она, кстати, отлично: каждому знаку препинания Невзглядова находит своего поэта и на примере показывает значение этого знака в поэтической речи. Всё круто ровно до того момента, как её внимание переключается на современный жест отказа от препинаков. И тут внезапно включается некая старая брюзга, которая теряет всякие аргументы, в том числе увиливая от собственной стиховой концепции, отказывается от презумпции осмысленности и, словно типичный критек из интернетов, считает, что непонятное ей лишено смысла в принципе. Пытается критиковать стихо Нади Делаланд, но бьёт мимо чуть не в каждом слове (так, только с медведем на ухе нельзя услышать, что в первой строке не òсень, а осèнь, явный окказионализм мужского рода (и конец стихотворения о том же, там прилагательное "осèнья" ), а теплится запах именно в нору, внутрь, не в норе, внутри, так что нет никакой путаницы падежей). Разговоры о смерти наработок футуризма в 2К16 вообще как-то странно выглядят. Монотонность стихотворного размера может разбавляться не только через синтаксис, но через многое другое. И, конечно, особо смешно говорить "ну вот в иностранной поэзии это норм, а у нас-то духовность и свой путь" и "знаете, я не слышала хороших авангардных стихов, значит, их нет" (я бы после казуса с осèнем не особо доверял такому слуху).

Кароч, я понимаю разговор "знаки препинания это круто и вот почему". Но зачем переходить на разговор "а вот их отсутствие это плохо, потому что знаки круто, а вы без такой крутости, как так то, я не вижу смысла, аууу, шарлатаны блядь"? Нахуя? Ну это уровень плинтуса. Грусна.

@темы: ссылки, поэзия, литвед

08:49 

Постмодерн подсмотрен
Ю. Орлицкий про раёшный стих

Раёшный стих имеет будущее. Сейчас, когда уже верлибр не является диковинкой, основной упор передовой поэзии переносится в область сложного композиционного ритма. Раёк в таком случае позволяет очень гибко, на уровне верлибра работать с ритмом, но добавляет ещё измерение рифмы. Краткий исторический экскурс по райку проводит Юрий Орлицкий в Арионе. Откуда этот стих пошёл, как развивался и где используется сейчас (почему-то не был упомянут Богомяков, поэтика которого прямо основана на райке, в том числе пользуется и его фольклорным ореолом. Зато есть пара слов про рэп, это справедливо, но приведённый пример лучше не читать. А ещё — раёк в виде мнимой прозы от Кирсанова, интересно).

@темы: литвед, поэзия, ссылки

18:32 

Постмодерн подсмотрен
В НЛО оказалось мало интересного, вот разве что парочка обзоров на книжки о популярных жанрах, НФ и сериалах.

Культурная история научной фантастики как популярного жанра

Обзор англоязычных книг о НФ. Но не просто НФ, а прям с рефлексией по поводу жанра как такового (отличия классических жанров от популярных) и жанра НФ в частности. Разница между классической жанровой системой и системой популярных жанров очевидна. Названия классических жанров даны исследователям самим литературным процессом, а историческая реконструкция генезиса и развития референциальных логик, относящихся к именам и жанровым понятиям, практически неосуществима. Популярные жанры, напротив, родились недавно, возникновение или хотя бы ранние случаи употребления их жанровых имен известны ученым, а процессы ассоциации имени и жанрового содержания представляют интригующий диалог между агентами литературного процесса (авторами, издателями, критиками, простыми читателями и др.) в доступном изучению медийном контексте. С упором на колониалистические штудии: Научная фантастика всегда ассоциировалась с идеей прогресса (технического, социального и др.), однако, как заметил Ф. Джеймисон, устремленность научной фантастики в будущее — лишь иллюзия, а истинная область интересов жанра лежит в настоящем, воспринимаемом как «прошлое чего-то грядущего». Колониальная экспансия Британской империи нашла отражение в особом типе приключенческих романов о путешествии в затерянный мир; последний — объект и жертва цивилизующего импульса стран Запада. Освоение затерянного мира рассматривается как путешествие в прошлое западной цивилизации, буколическую утопию, еще не подвергшуюся социотехнической модернизации.

А вот в тему, хотя и не с НЛО:

Краткая история постсоветской фантастики

Это с того же Горького, автор — Мария Галина. История и вправду очень краткая, но интересная.

Возвращаясь к НЛО:

Сериалы: от викторианских романов до видеоигр

Это обзор на сборник статей, посвящённых феномену сериальности. История сериальности, берущая начало ещё в 19 веке, тех самых викторианских романах, например, + теория сериальности: как меняется само понимание сериальности, как выяснить её суть (для этого надо рассматривать не только нарративные сериальные тексты, но и ненарративные вроде кулинарных серий, например), как соотносится фрагмент сериала и сериал в целом (фрагмент — штука одновременно и законченная, и незаконченная, а вообще, это, пожалуй, главная проблема сборника — проблема взаимоотношений цельности и фрагментарности), как в сериалах формировался открытый финал, как сериалы делали своего — ненасыщаемого — читателя. Очень увлекательная штука, там даже про видеоигры есть (их фрагментарность, конструируемая особо, как выбор игрока, правда про это в обзоре сказано немного и только про Фоллач).

И ещё одна ссылка с "Нового мира", мимо которой я не могу пройти:

Владимир Новиков об учебнике "Поэзия"

Это вот другая крайность, как по мне: отзыв чересчур апологичен. Есть то, что действительно важно защищать, а именно — выбор поэтического материала (Новиков не "вавилонец", но он явно симпатизирует Айги и Азаровой, а Азарова — одна из авторов учебника; с другой стороны, не менее он интересуется тем же Быковым и тоже почему-то считает его (а ещё и Полозкову) достойным войти в учебник, хотя у него есть внятная статья о том, что Быков и Азарова — два разных полюса (впрочем, в конце той статьи он говорит, что, мол, оба нужны), а в целом же Новиков куда ближе "традиционалистам" ), но банальную подачу некоторых разделов всё же сложно воспринимать как плюс. Однако, я согласен, что стиховедческий раздел в учебнике вышел очень даже неплохим. А вот эти выводы я прям скопирую сюда, даже если их не так просто вычленить из учебника, они очень верны сами по себе:

Так вот, по прочтении учебника можно указать на формально-содержательные особенности русской поэзии начавшегося века. Главных — четыре.

— Нейтрализация противопоставления верлибра и метрического стиха: верлибр более не диковинка и не вычура. Сегодняшний поэт может слагать верлибры, может работать с классическими размерами, может их сочетать в одном произведении. Возможна в свободном стихе и непредсказуемая рифма. «...Свободный стих открыт для любой поэтической задачи» — это теперь понятно и детям.

— Нейтрализация мотивированности и немотивированности поэтического высказывания (критерий непременной логичности, ясности, «понятности» остался в прошлом).

— Усложнение поэтического субъекта: поэт ведет речь не столько от имени «персоны», сколько от имени мироздания.

— Сокращение риторического элемента — вплоть до его полного устранения.

Таков сегодня поэтический мейнстрим. В этом русле работают многие эстетически значимые и не слишком старые поэты, по тем или иным причинам не попавшие в иллюстративную часть учебника («Читаем и размышляем»). Что делать — любой хрестоматийный подбор всегда «синекдохичен», это часть, дающая представление о целом.

А дисциплинированная метрика и рифмовка, правдивый стихотворный рассказ о себе любимом в рамках здравого житейского смысла и «правильной» речи — это для нынешней поэзии день вчерашний.

@темы: литвед, ссылки

16:47 

Постмодерн подсмотрен
Ну что ж, по поводу спецвыпуска Воплей и учебника "Поэзия" (я его ещё не дочитал, есличо).

Вот сам Спецвыпуск. Чтобы почитать текст, надо нажимать на изображение книжки, появится анимированная имитация журнала, ахуеть как интересно, из-за этого говна я не мог читать с телефона.

Так что же говорят по поводу "Поэзии" уважаемые авторы Воплей во главе со старым недругом Кузьмина Шайтановым? Текст под мемасиком


@темы: ссылки, поэзия, литвед

15:45 

Постмодерн подсмотрен
У Дмитрия Кузьмина бомбит от спецвыпуска ВопЛит, посвящённого разъёбу учебника "Поэзия", ЧСХ, он упирает на политику, а не по существу претензий. Ну что ж, я смиренно жду выпуск на ЖЗ, чувствую, читать будет вкусно) У меня и самого особого восторга учебник не вызвал, несмотря на огромное уважение к его авторам, он оказался сыроватым, во многом банальным и упрощённым. Безусловный плюс — включение современной поэзии в примеры, это в чём-то помогает её понять. Иногда. Не у всех есть талант Гаспарова объяснять простым языком пиздецки сложные вещи. Статьи часто проигрывают на фоне собственно поэзии. Жаль, проект действительно амбициозный, а горящие жёппы академических филологов — тоже интересное зрелище)
На затравку, пока ВопЛит не появился в сети, есть статья из Prosōdia 2016, 5 чисто об одной из проблем как учебника "Поэзия", так и современного литературоведения в целом: проблеме образа. Не школьном понимании "образов" как неких денотатов текста, а, эммм, более широкого, метафизического штоле понимания, для меня это несколько сложна, поскольку я немного из других, я всё-таки по своим воззрениям конструктивист, мне были бы понятнее структуралистские выкладки.

@темы: ссылки, литвед

17:17 

Постмодерн подсмотрен
Ну, и с НЛО статьи, как обычно. На этот раз о двух прекрасных людях, работы которых на меня во многом повлияли. Это Лотман и Гаспаров.

Лотман подготовил меня ко встрече с французскими постстр. и вообще прекрасно сформировал на своём особом языке понимание о тексте и его восприятии. Всё, что я потом находил про текст у французов, прекрасно соотносилось с лотмановской базой, разве что выражено было на других языках. Более того, антигерменевтические тезисы и вся "эротика искусства" также органично произрастали из этого базиса (есличо я щас не о исторических соответствиях, а о личном восприятии, о формировании определённого понимания текста у меня лично). И вот эта статья очень в тему пришлась, например

Юрий Лотман о тексте: Идеи, проблемы, перспективы

Там рассказывается о том, как со временем менялось понимание Лотманом текста, точнее даже, как менялись языки выражения этого понимания, от структурализма 60-х до особой лотмановской версии постстр в "Культуре и взрыве". Статья не из простых, бывают там довольно зубодробительные периоды, количество повторений слов "текст" и "функция" зашкаливает и вообще её потихоньку лучше читать.

пара цитат

Лотман об Эйзенштейне

Не такая обширная и теоретическая статья, но тем не менее оттуда можно почерпнуть кое-что о вкусах Лотмана в искусстве. А вот эту статью: • Лотман о эпохе декабристов я читать не стал, потому что меня эта эпоха не привлекает никак, но вдруг кому интересно.

У Михаила Гаспарова я учился стиховеду. Его уровень понимания и разбора поэзии — недосягаемая вершина, к которой, однако, похвально стремиться. У него есть чему поучиться в плане разбора стихов, очень многое я перенял от него, часто работаю по его схеме, правда, не люблю записывать всю эту унылую техническую часть, для меня это скорее леса, которые должны быть удалены по завершению постройки (на самом деле это от лени). Много почерпнул у него вещей касаемо ритмики и метрики стихов, в том числе удобную цифровую запись размеров. Ещё у Гаспарова был особый талант пересказывать суть стихотворений, которым я восхищаюсь. Читать разборы Гаспарова — особое удовольствие. Тем более когда это разборы Мандельштама.

Михаил Гаспаров и «Мандельштамовская энциклопедия»

Эта статья Павла Нерлера о вкладе Гаспарова в мандельштамоведение, а в приложении к ней есть разборы Гаспарова 4 стихотворений Мандельштама, в том числе такого сложного и особого стихотворения как "Нашедший подкову". Какой бы тёмной ни была поэтика Мандельштама, Гаспаров сумеет её осветить)

Гаспаров о Шкапской

А вот тут я ждал хоть пары слов о мнимой прозе и отношении Гаспарова к ней, но нихуя. Вообще. Только письма о биографии Шкапской да несколько довольно унылых стихов. А ведь, помню, когда в графоманских интернетах набирала обороты мнимая проза, отсылка к Гаспарову и его упоминаниям о Шкапской была чуть ли не единственным способом легитимировать этот формат (как я уже писал (хотя, наверное, не здесь), у Шкапской мнимая проза была несколько иной графически, она не делилась, как нынешняя, на абзацы, а представляла собой как бы вытянутые в строку четверостишия, графически отделённые друг от друга). Лишь одно упоминание об этом: О стихе Шкапской, конечно, нельзя не упо­мянуть в любом очерке ее поэзии, но, вероятно, лишь в плане семантики метров (и семантики графики, в частности тут кормиловский материал): экспериментами она не занималась. Скучно как-то.

@темы: литвед, ссылки

13:14 

Постмодерн подсмотрен
Ханс Ульрих Гумбрехт, "Филология и сложное настоящее", пер. Н. Поселягина

Небольшое эссе профессора Стэнфорда на тему "почему филология в кризисе и как из него можно выбраться". Особенно интересно подходом к различению культурных ситуаций прошлого и настоящего, избегающего надоевших слов с корнем "модерн", поскольку ситуации рассматриваются в оптике функционирования филологии и отношения к прошлому. И ситуацию прошлого Гумбрехт называет "историческим хронотопом" : Такое мировоззрение позволило возникнуть гегелевской философии истории и дарвиновской теории эволюции, социализму и капитализму, основанным на убеждениях, что прошлое, которое люди оставляют за собой, — это всегда зона все более и более драматичных различий; что будущее — открытый горизонт возможностей для выбора и что между этим прошлым и этим будущим настоящее — это, по словам Бодлера, неуловимо короткий момент перехода, когда человеческое мышление, наполненное опытом прошлого, приспособленным к настоящему, способно придать будущему форму, выбирая среди его возможностей. По логике такого хронотопа, ничто не может сопротивляться времени как неизбежному двигателю изменений. В рамках такого хронотопа филология представляла функции кураторства текстов, а во главе угла стоял принцип канонического "критического издания", некоего правильного эстетического ориентира текста, которым поверяются все разногласия. Нынешнее же отношение к истории понимается как "хронотоп широкого настоящего времени", в котором новое настоящее (которое продолжает оставаться таким для нас в начале XXI века) таково, что все парадигмы и феномены прошлого в нем накладываются друг на друга, доступные и готовые к использованию. В результате это настоящее время, вместо того чтобы преодолевать прошлое, погружается в него и в то же время сталкивается с будущим, которое, в свою очередь, вместо того чтобы быть открытым горизонтом возможностей, выглядит как множество неумолимо надвигающихся на нас угроз (таких, как «глобальное потепление»).

В этом пространственно-временном контексте мы стремимся смотреть на прошлое и выстраивать отношения с ним из перспективы настоящего. Взамен производства одной «классической» версии текста, достаточно влиятельной, чтобы преодолевать огромные дистанции в пространстве и времени, сегодняшние филологи очарованы поисками того, как протекала действительная «жизнь» отдельных текстов в прошлом, представляя ее в виде постоянного движения ко все новым исполнениям и версиям этих текстов (для этого Поль Зюмтор придумал французское слово «mouvance»). Они хотят понять, как тексты переходили из этой «жизни» на пергаментные страницы кодексов, получая исключительный шанс быть сохраненными, и как на этих страницах и в этих кодексах отпечатывались материальные следы и симптомы социальных ситуаций, в которых, по-видимому, тексты бытовали.
И вот это широкое настоящее бросает вызов закоснелой филологии, которая пока не успевает полностью переформатироваться. Гумбрехт там рассказывает о новейших наработках филологии, но, вместе с тем, предостерегает относиться к новейшему, т.е. первейшему ответу на кризис как к удачному, вполне возможно, что эти ответы идут немного не в том направлении и лишь дистанция поможет нам разобраться. В числе удачных проектов нового времени Гумбрехт называет "историю понятий" и "дальнее чтение". Однако заметен его страх перед развитием гаджетов и мобильных приложений, судя по всему, он считает их медиумом нового знания, над которым филология уже не властна. Это видно как в эссе, так и в его • интервью, опубликованном в том же номере НЛО.

@темы: ссылки, литвед

17:17 

Постмодерн подсмотрен
Михаил Эпштейн. Авторы и аватары

Обожаю читать Эпштейна, как это он из довольно натянутой паронимии делает целую концепцию и вводит ряд новых терминов.

Обычно в мире творчества выделяются два типа личностей: автор и персонаж. Но есть еще один тип, который сочетает в себе авторские и персонажные черты. Проще всего назвать его аватаром, пользуясь терминологией компьютерных игр и виртуальной реальности. Аватар создается автором, и в этом смысле может рассматриваться как персонаж. Но он и сам выступает как автор, у которого могут быть свои персонажи.

Это вот как лирический герой, но более широко, не только относительно лирики, это ещё и всякие гетеронимы, мистификации, выдуманные и псевдоисторические рассказчики, приговские маски и т.п. Эпштейн даже иерархию авторов и аватаров выстраивает, вводя понятия гипер- и гипоавторства:

Гиперавторство (hyperauthorship; греч. hyper — «над, сверх, чрезмерно») — виртуальное или фиктивное авторство: создание произведений от имени «подставных» лиц, реальных или вымышленных. Понятие «гиперавтор» возникло у меня по аналогии с «гипертекст», то есть таким распределением текста по виртуальным пространствам, когда его можно читать в любом порядке и от любого его фрагмента переходить к любому другому. Так и авторство может рассеяться по многим возможным, «виртуальным» авторствам, которые несводимы к реально живущему индивиду.

Можно выделить два порядка гиперавторства: восходящий и нисходящий. Восходящий: менее авторитетный писатель приписывает свои сочинения более авторитетному, как правило, жившему до него. Например, книга Зоар, основание учения каббалы, была создана испанским автором Моше де Леоном (1250—1305), но приписана им рабби Шимону Бар Йохаю, который жил в Израиле во II в. н. э. Такая же «отсылка наверх» использована и основоположником апофатической теологии, неизвестным автором VI в. н. э, который приписал свои богословские трактаты Диониосию Ареопагиту, жившему в Афинах в I в. н.э. и упомянутому в новозаветных Деяниях святых Апостолов. В XVIII в. Джеймс Макферсон приписал свои стихи на гэльском языке древнему шотландскому барду Оссиану. Проспер Мериме выдал свои баллады за переводы сербских народных песен — «Гусли, или Сборник иллирийских песен, записанных в Далмации, Боснии, Хорватии и Герцеговине» (1827).

Нисходящий порядок гиперавторства имеет место, если автор скрывается за подставным лицом низшего социального статуса или меньшей известности. Так, согласно антистратфордианским версиям, полуграмотный актер Уильям Шекспир послужил литературной маской для великого философа Фрэнсиса Бэкона или для Эдварда де Вера, 17-го графа Оксфорда.[1] А. С. Пушкин скрыл свое авторство наивных и забавных историй за образом мелкого провинциального помещика И. П. Белкина.

Гиперавтору соотносительно понятие гипоавтора (hypoauthor; греч. hypo — «под»), то есть вторичного автора, от имени которого излагается идея или которому приписывается текст. Например, «Заратустра» — гипоавтор Фридриха Ницше в его книге «Так говорил Заратустра». Самый известный российский пример: болдинская осень 1830 года, когда Пушкин создал сразу нескольких гипоавторов и писал за всех: «Скупого рыцаря» — от имени Вильяма Ченстона (Шенстоуна), «Пир во время чумы» — Дж. Вильсона, «Повести покойного Ивана Петровича Белкина»… Если Пушкин — гиперавтор Белкина, то Белкин — гипоавтор Пушкина. Что касается поздних лирических стихотворений Пушкина, к ним тоже приложили руку гипоавторы: от англичанина Барри Корнуолла («Пью за здравие Мери…») до янычара Амин-Оглу («Стамбул гяуры нынче славят…»).

Есть по крайней мере три типа гипоавторов: 1) Историческая личность, писатель или мыслитель, такие как английский поэт Вильям Шенстоун, которому А. Пушкин приписал авторство «Скупого рыцаря», или малоизвестный итальянский поэт Ипполито Пиндемонте, которому Пушкин подарил одно из своих позднейших стихотворений («Недорого ценю я громкие права…»); 2) Фиктивный, вымышленный индивид, например Иван Петрович Белкин; Клара Гасуль, испанская актриса, которой Проспер Мериме приписал авторство своих пьес («Театр Клары Гасуль», 1825); старец Пансофий, автор «Краткой повести об антихристе» у Владимира Соловьева; 3) Литературный персонаж, например Иван Карамазов, автор поэмы о Великом инквизиторе и других сочинений, о которых рассказывается в романе Ф. Достоевского.

Один гиперавтор может иметь множество гипоавторов, но бывает и обратное соотношение, когда гипоавтор один, а предполагаемых гиперавторов — много. Так, если исходить из антистратфордианских воззрений, один гипоавтор, малограмотный актер «Шакспер», послужил маской неизвестному гиперавтору, которого разные толкователи идентифицируют как Фрэнсиса Бэкона и Кристофера Марло, Уильяма Стэнли, 6-го графа Дерби, и Роджера Меннерса, 5-го графа Рэтленда.


Если обратить внимание на последний абзац, понятно, что гипер- и гипоавторы относятся не столько к фактическим реалиям, сколько к теоретическим конструкциям, некой "гиперреальности", соединяющей мир текста и мир около текста (часть реального мира, связанная с текстом, скажем, реальный автор) и даже мир гипотез в случае с Шекспиром, тут ситуация понятна, ведь вроде как в истории остался именно гипоавтор, а гиперавтор неизвестен. Это больше и выше, чем просто разговор о гетеронимах, псевдонимах, подставных рассказчиках и авторских фейков, это попытка объединить все эти ряжения в общее поле и нащупать его структуры и закономерности, смелая и отчаянная, как это всегда бывает у Эпштейна. Кроме того, это поле понимается как возвращение "авторской" субъектности после пресловутой "смерти" на интерсубъектном и виртуальном уровнях: Однако следующий интеллектуальный сдвиг ведет к воскрешению авторства — уже в виде гиперавторства, которое несводимо не только к живущим индивидам, но и к структурным механизмам письма, а представляет собой сообщество виртуальных индивидов , между которыми происходит творческая интерференция. В этом смысле авторство не сверхлично, а межличностно : каждый из возможных авторов оставляет свой след в написанном, но далеко не всегда позволяет установить биологическое или биографическое происхождение этого следа.

Интересно, как в данной оптике рассматривать стихогенераторы? Т. е. ясно, что стихогенератор — это гипоавтор (вспоминаем Б. Сивко), а кто его гиперавтор? Конкретный пользователь, программист? Стихогенератор вовсе сводит на нет любые проявления биологии и биографии, находясь лишь внутри своего дискурса. Есть о чём подумать.

@темы: ссылки, литвед, копипаста

20:33 

О верлибре

Постмодерн подсмотрен
Меня тут на одном форуме попросили написать некий... эмм... ликбез штоле или гайд по верлибру, подходы к его анализу, я накропал чего знал, пусть здесь тоже будет.

Введение
читать дальше

@темы: практика критика, поэзия, литвед

12:52 

Постмодерн подсмотрен
Кстати, об ильяненской "Пенсии" есть несколько статей в НЛО. В частности интересна вот эта, где рассматривается оппозиция стих-проза. Автор статьи считает, что эта оппозиция может оказаться снятой феноменом поста. Иначе говоря, пост заменяет собой и колон, и стих, являясь новой ритмико-синтаксической и визуальной констелляцией. И, кстати, интересное наблюдение, с которым можно согласиться, если воспринимать пост как часть некоего бОльшего, скажем, стены или части стены, выделенной по тэгу или взятой рандомно сверху случайным читателем. В рамках такого произведения минимальными смысловыми единицами и оказываются посты, как стихи или колоны. В случае Ильянена это так, например. А если взять пост как самостоятельный жанр, способный покидать контекст породившей его стены репостами и копипастами? Можно ли тогда говорить снова о том, прозой он написан или стихами? Тут тоже интересно бывает, авторская разбивка и пунктуация могут создавать у поста двойственный эффект, эффект удетерона: и прозы, и стихов одновременно. Оппозиция стиха и прозы с приходом новых медиа оказывается совсем прозрачной и зыбкой. Хотя предложенное автором временнОе различение этих модусов речи меня не устраивает. С каких пор поэзия вдруг убыстренная речь? С чего это взято вдруг? Возможно, наоборот, поэзия — речь свёрнутая и оттого замедленная. Проза же, как речь, активнее пользующаяся языковыми, в частности, синтаксическими конвенциями, оказывается более быстрой и незастревающей речью, благодаря которой и можно рассказывать истории, например. Но, опять же, ведь существуют обратные случаи. Где же искать эту границу и нужно ли это вообще? Зачем? Можно ли применить к постам концепцию Невзглядовой, на мой взгляд, самую адекватную на данный момент, пусть и субъективную несколько?

Ещё один повод посокрушаться, насколько же, блядь, жюри НОСа проебались с выбором, недоглядев такую охуенную книгу((9

@темы: книги, литвед, поэзия, проза, ссылки

13:42 

Постмодерн подсмотрен
Не очень внятная статья с попыткой критики термина "лирический герой"

Чот автор там прыгает с пятого на десятое, но говорит мало чего путного. Ну, это и не НЛО, а куда более популистский "Дискурс". Я же сюда её принёс для собственных комментариев по поводу этого термина и его популярности в наши дни.

Ну, последнее объяснить достаточно просто: массовизация поэзии, всплывание любительских стишков из ящиков в интернеты породили ожидаемую реакцию в виде сетевых критиков. Это они так называются, хотя на деле к институту критики отношения не имеют. Это скорее более активные и немного более подкованные в плане матчасти комментаторы, взявшие почему-то на себя бремя "учителей начинающих поэтов". Так вот, в среде этих ребят и популярен термин "лирический герой". Это идёт со школьных уроков литературы, где училки, не особо критически относящиеся к написанному в учебниках под совковую копирку и сами не совсем вкуривающие в проблемы субъекта в лирике, называют так всё, что выражено в стихотворении от первого лица. Так пресловутый лирический герой тянется в эпоху, когда никаких лирических героев не существует.

Лучше всего понять, что такое лирический герой, можно из классификации Кормана, вот тут. Такой тип субъекта был норм в русской поэзии ещё в 20 веке, а термин был нормой в советском литведе, поскольку хорошо вписывался в консервативную литведческую концепцию на основе "образа художественного" и прочих платонических вещей, от которых разило 19 веком. Однако концептуализм дошёл и до нашей поэзии. Д. А. Пригов — вот кто расквитался с понятием лирического героя быстро и решительно. Вообще, Пригов и Пушкин — зеркальные отражения, двойники. Пригов мне всегда напоминал Пушкина, вывернутого наизнанку. Лирический герой у Пригова обнажил свою фикцию, вместо него возникли кучи всяких однообразных, но различных конструкций-масок, одновременно схожих с автором, но и отличных от него. И такая игра была самоцелью Пригова.

В общем, о чём я говорю. Лирического героя после Пригова быть не может. А если и может, то в каких-нибудь реакционных поэтиках. Лирический герой в поэзии — продукт своего времени. Лирический герой в литературоведении — продукт советской идеологии. Лирический герой в нынешних интернетах — пустой ярлычок для называния, не имеющий отношения к своему изначальному смыслу. Чаще всего его можно заменить понятием "субъект", иногда — "персонаж". Впрочем, в околостиховых интернетах это обычное явление чуть ли не для всего.

@темы: литвед, поэзия, ссылки

22:28 

Постмодерн подсмотрен
О длине стихотворной строки, или можно ли формализовать телесность в стихе

Статья поэтессы и филолога Натальи Азаровой о телесности длинного верлибра. Длинный верлибр, ведущий своё начало от Уитмена, по мысли Азаровой, напрямую связан с телом читающего: на визуальном уровне длинная строка заставляет долго двигаться глаз и строит сильные горизонтальные связи (в отличие от (силлабо)тонического стиха с сильными вертикальными связями), схожие с прозаическими, в прочтении вслух же строка длится на полный человеческий выдох и именно дыханием регулируется (а не метром). Когда я всё это читал, у меня всё время возникал вопрос: "А Драгомощенко?!" У длинных верлибров Драгомощенко совсем иная стратегия: он сбивает дыхание, путает все горизонтальные связи и не даёт их толком установить, чтение постоянно откидывается обратно к началу строки, проходит по диагонали, ломаными линиями, изломами смыслов и проч. Но немного терпения: в конце статьи про Драгомощенко ровно эти тезисы и были приведены. В качестве такого антитезиса что ли к изначальному тезису о том, что длинный верлибр — это такой телесный стих. Драгомощенко бестелесый.

О связи длинной горизонтальной строки с глазом (и, далее, с эпическим началом) можно подумать и в контексте популярной сейчас мнимой прозы — антипода верлибра. Здесь между глазом и ухом возникает некий зазор, диссонанс, который в чтении проявляется в скрадывании, сглатывании тех мелодических пауз, которые должны возникать между стихами. Часто мнимой прозой записывают какие-то истории в стихах, и тогда при помощи этого диссонанса стихотворение "эпизируется", история подаётся без разрывов, точнее эти разрывы приглушаются, даже в случае анжамбеманов. Но порой мнимой прозой записывают и довольно лирические по своей сути вещи, что же происходит в этом случае? Думаю, тогда возникает не столько "эпизация", сколько вводится некий разговорный модус что ли. Мелодичность размера несколько приглушается, исчезает обычный для поэзии надрыв, возникает словно доверительный разговор (длинный верлибр, например, скорее тяготеет к обратному полюсу: он мелодизирует прозу, часто звучит несколько экзальтированно, верлибр спешит подчеркнуть своё поэтическое начало, мнимая проза — прозаическое (если рассматривать поэзию и прозу не по формальным признакам, а как разные мелодико-речевые стратегии)).

@темы: литвед, поэзия, ссылки

11:52 

Постмодерн подсмотрен
Парадоксы фантастики. О книге Иланы Гомель «Повествовательные время и пространство: Репрезентация невозможных топологий в литературе»

Нарратология — штука сложная. Я с трудом смог хотя бы приблизительно уловить смысл повествовательных приёмов, о которых писала Гомель, да ещё и в пересказе Артёма Зубова. И вот, если попытаться разложить по полочкам, что выходит.

Традиционная нарратология, по мысли исследовательницы, рассматривает литературный текст с позиции ньютоновской физики. Ученые-нарратологи принимают на веру, что мир фикционального повествования соответствует привычному нам, описываемому законами Ньютона трехмерному пространству, где время движется линейно. Но стоит лишь обратить внимание на организацию хронотопа в мифе или сказке, чтобы убедиться: пространство и время в них работают по особым законам, редукционистское описание которых в рамках модели Ньютона грозит созданием упрощенного представления о них.

Короче говоря, "инобытие", представленное в тексте, отлично от привычного нам мира, поскольку повествование усложняет и пространство, и время. Это происходит благодаря феноменам, возникающим на стыке двух модусов текста: диегетического и экстрадиегетичекого, и всё это в поле взаимодействия текста с читателем. Диегетический уровень текста — это сами события, "про что текст"; экстрадиегетический — это повествование о событиях, "как сделан текст"; их взаимовлияния — авторские интенции, созданные для вовлечения читателя в мир фантастического текста, это приёмы, которых Гомель выделяет пять штук.

если кому-то всё ещё интересно

@темы: литвед, ссылки

15:58 

Постмодерн подсмотрен
Наталия Азарова

«Кто же этот читатель, к которому на всех языках обращается Драгомощенко? Неужели поэт предполагает, что читатель, свободно читающий вставку back into the desert, одновременно и с легкостью поймет écorché и barzakh? Ведь вряд ли он, не будучи специально нацеленным на декодирование текста, озадачится поиском необходимой для его понимания информации. Но, скорее всего, этого и не нужно, текст и не рассчитан на полное декодирование, хотя кто-нибудь, вероятно, этим и займется. Иноязычные вставки — это намеренно созданные препятствия, и они отбрасывают к началу строки или к началу текста. Это сродни эффекту «длинной строки» Драгомощенко. Если обычно коммуникация длинной строки — это приглашение читателя не прерываться, прочесть (просмотреть) строку «на одном дыхании», чтобы не растерялся ее эмоционально-экспрессивный запал, если обычно длинная строка способствует линейности, прозаизации и нарративизации, то длинная строка у Драгомощенко обладает почти противоположными характеристиками. Именно длина строки позволяет ему сжимать, спрессовывать смыслы, не следуя за естественным (риторическим) дыханием человека. Подобная строка не только усложняет смыслы, но и замедляет, затрудняет обычное прочтение слева направо, продуцируя интонационные остановки и сбои и заставляя читателя возвращаться к началу и перечитывать строку заново. Те свойства, которые обычно приписывают вертикальной организации стиха, здесь работают на горизонтальных отрезках, разрушая линейность.

Не менее значим зрительный иконический образ иноязычного слова. Независимо от того, понятны или непонятны они читателю, иноязычные слова так или иначе выделяются в тексте, образуя некий центр притяжения в композиции стиха. Благодаря остановке взгляда на инкрустации темп чтения замедляется. В результате русские куски текста начинают читаться по-новому. Использование иностранного языка — мощное средство остранения, и в этом смысле даже хорошо, чтобы иноязычный текст был непонятным или малопонятным. Возникает зримый образ, подразумевающий присутствие или вторжение чего-то очевидно иного. Иностранные языки затрудняют читателю буквальное понимание даже «простых» русских слов. Ведь на самом деле свои слова не менее непонятные, и мы вряд ли знаем их «значения». Устанавливаются преграды и возникает разрыв между означаемым и означающим, что вполне отвечает авторской стратегии задавания вопросов о значении каждого, внешне простого, русского слова.

Параллельно может существовать и другой вариант адресации иноязычного текста, когда при помощи чужого шрифта подчеркивается письменность поэтического текста, его неразговорность. Сходную стратегию преследовал П. Целан. Как замечает Х. Иванович, «утверждение “Все поэты — жиды”, напечатанное по-русски и русскими кириллическими буквами, кажется русским предложением, но на самом деле его никогда не произносили по-русски таким образом. Оно предпослано стихотворению “И с книгой из Тарусы”, но немецкому читателю было совсем непросто его понять, поскольку русский язык в Германии начала 60-х годов мало кто знал. Кажется, что этот не поддающийся расшифровке эпиграф был поставлен здесь для того, чтобы породить некий особый, собственный смысл». Подобное усложнение текста стиха за счет межъязыкового взаимодействия может выдавать присутствие идеального адресата, которому потенциально известен любой язык.»

Отсюда

@темы: ссылки, поэзия, литвед, копипаста

16:17 

Постмодерн подсмотрен
Нимношк ссылок на 6/14 номер НЛО

Обзор работ по "неестественной" нарратологии

Статьи проблематизируют понятия "естественного" и "неестественного" повествований, черты неестественного в естественном, неестественность естественного, историческую подвижность границы естественности и кароч всё в этом духе.

Про интерсубъективность интерпретаций и её основу в коллективной чувственности

О герменевтике, роли читателя в производстве смыслов и роли сообщества в том, чтобы эти смыслы были в той или иной мере общими и устойчивыми.

О визуальности древних текстов и современных комиксов

Вкратце: визуальность древних текстов сама была текстом, каждый текст мыслился как материальный и любая его копия являла собой новый текст, поскольку в древнее время установки на копирование не было и не было инварианта текста. В современном мире любой текст заточен под копирование, в том числе визуально активные тексты вроде комиксов. У них уже есть инварианты, есть разделение текста на материальный, выраженный в данной копии, и медиальный - инвариант, голый текст. В целом нынешняя визуальная активность культуры выглядит как новый виток развития, отрицание отрицания: средневековая визуальность, изменённая долгим присутствием в гуттенберговой галактике, возвращается на новом уровне.

@темы: литвед, ссылки

20:28 

Постмодерн подсмотрен
О вакуумной поэзии Ры Никоновой в контексте сверхмалых текстов

Все эти рассуждения о вакуумах и таблицах приёмов интересны и сложны, но я взял на вооружение другое, а именно различение «пустотных» и «нулевых» текстов:

Первый тип — тексты с акцентированной визуальностью: пустое пространство основного текста в них обладает довольно жестко заданным объемом («площадью») внутри ЗФК <заголовочно-финальный комплекс>. Функция данной «пустоты», как правило, — служить эквивалентом словесных знаков, предполагаемых, потенциально возможных либо аннигилированных на данном пространстве. Примером таких текстов являются «пустые» строфы в романе А.С. Пушкина «Евгений Онегин», состоящие из «эквивалентов поэтического текста» (Ю. Тынянов) — рядов отточий; или, в более «чистом» виде, «Белый сонет» Генриха Сапгира, объем которого коррелирует с пространством, требующимся для 14 сонетных строк.

«Нулевые тексты» — те, в которых пустое пространство листа не является необходимым, хотя и может присутствовать как «носитель» данного типа текстов. Иначе говоря, «нулевой текст» сводится исключительно к ЗФК, нередко в свою очередь сильно редуцированному. Канонический пример такого текста — знаменитая «Поэма Конца (15)» Василиска Гнедова, представляющая собой жанровый надзаголовок в позиции заглавия — чем и исчерпывающаяся.


Ну, я тут свой "Contemporary сонет" вспомнил - нулевой текст как есть, только с гипертрофированным паратекстом (насколько я помню, сноски не входят в собственно ЗФК, но являются паратекстом, порой входящим непосредственно в текст). А вот примеров пустотного текста вроде у меня нет)

@темы: ссылки, поэзия, литвед

21:50 

Постмодерн подсмотрен
"Операционализация" — измерительный метод в литведе

Немношк математики и статистики в литведе. Помню, я упарывался по графикам стихотворений. Вот, это не то, но тоже прикольно: автор предлагает решать композиционные вопросы в драматических произведениях, а также частью и интерпретационные путём составления персонажной сетки: кто с кем говорил, сколько слов кто кому сказал и какие из них самые частотные. По-моему, чот типа такого есть в фемкритике.

А ещё помню, как на первом курсе был семинар по "Сонечке" Улицкой, я там создал красивую схему отношений персонажей, которая убедительно визуально показывала, что Сонечка всю жизнь была проводником для встречи разных людей, а сама в итоге оказалась на отшибе. Схема была клёвая, но препод на мои объяснения ответила снисходительной улыбкой и сменила тему. Пиздец, да.

@темы: ссылки, литвед

16:17 

Генрих Сапгир "Предшествие словам"

Постмодерн подсмотрен
Ходить в библиотеку иногда полезно. Недавно нашёл в нашей книгу Сапгира "Лето с ангелами". В ней есть интересный цикл стихов-перформансов (рассчитанных порой на единственного исполнителя-читателя, для самого себя) под названием "Тактильные инструменты". Это, с одной стороны, указания к действиям (так, первая часть, "Предшествие словам" — это как бы серия дыхательных упражнений и этюдов), а с другой стороны, текст этих перформативов создаёт стихотворение (и в некоторых текстах визуальная сторона очень важна). Подробнее и с примерами под катом.

Длинный текст

@темы: практика критика, поэтическая графика, поэзия, литвед

Re-Vision

главная