Ознакомьтесь с нашей политикой обработки персональных данных
  • ↓
  • ↑
  • ⇑
 
Записи с темой: Ссылки (список заголовков)
17:17 

Постмодерн подсмотрен
Ну, и с НЛО статьи, как обычно. На этот раз о двух прекрасных людях, работы которых на меня во многом повлияли. Это Лотман и Гаспаров.

Лотман подготовил меня ко встрече с французскими постстр. и вообще прекрасно сформировал на своём особом языке понимание о тексте и его восприятии. Всё, что я потом находил про текст у французов, прекрасно соотносилось с лотмановской базой, разве что выражено было на других языках. Более того, антигерменевтические тезисы и вся "эротика искусства" также органично произрастали из этого базиса (есличо я щас не о исторических соответствиях, а о личном восприятии, о формировании определённого понимания текста у меня лично). И вот эта статья очень в тему пришлась, например

Юрий Лотман о тексте: Идеи, проблемы, перспективы

Там рассказывается о том, как со временем менялось понимание Лотманом текста, точнее даже, как менялись языки выражения этого понимания, от структурализма 60-х до особой лотмановской версии постстр в "Культуре и взрыве". Статья не из простых, бывают там довольно зубодробительные периоды, количество повторений слов "текст" и "функция" зашкаливает и вообще её потихоньку лучше читать.

пара цитат

Лотман об Эйзенштейне

Не такая обширная и теоретическая статья, но тем не менее оттуда можно почерпнуть кое-что о вкусах Лотмана в искусстве. А вот эту статью: • Лотман о эпохе декабристов я читать не стал, потому что меня эта эпоха не привлекает никак, но вдруг кому интересно.

У Михаила Гаспарова я учился стиховеду. Его уровень понимания и разбора поэзии — недосягаемая вершина, к которой, однако, похвально стремиться. У него есть чему поучиться в плане разбора стихов, очень многое я перенял от него, часто работаю по его схеме, правда, не люблю записывать всю эту унылую техническую часть, для меня это скорее леса, которые должны быть удалены по завершению постройки (на самом деле это от лени). Много почерпнул у него вещей касаемо ритмики и метрики стихов, в том числе удобную цифровую запись размеров. Ещё у Гаспарова был особый талант пересказывать суть стихотворений, которым я восхищаюсь. Читать разборы Гаспарова — особое удовольствие. Тем более когда это разборы Мандельштама.

Михаил Гаспаров и «Мандельштамовская энциклопедия»

Эта статья Павла Нерлера о вкладе Гаспарова в мандельштамоведение, а в приложении к ней есть разборы Гаспарова 4 стихотворений Мандельштама, в том числе такого сложного и особого стихотворения как "Нашедший подкову". Какой бы тёмной ни была поэтика Мандельштама, Гаспаров сумеет её осветить)

Гаспаров о Шкапской

А вот тут я ждал хоть пары слов о мнимой прозе и отношении Гаспарова к ней, но нихуя. Вообще. Только письма о биографии Шкапской да несколько довольно унылых стихов. А ведь, помню, когда в графоманских интернетах набирала обороты мнимая проза, отсылка к Гаспарову и его упоминаниям о Шкапской была чуть ли не единственным способом легитимировать этот формат (как я уже писал (хотя, наверное, не здесь), у Шкапской мнимая проза была несколько иной графически, она не делилась, как нынешняя, на абзацы, а представляла собой как бы вытянутые в строку четверостишия, графически отделённые друг от друга). Лишь одно упоминание об этом: О стихе Шкапской, конечно, нельзя не упо­мянуть в любом очерке ее поэзии, но, вероятно, лишь в плане семантики метров (и семантики графики, в частности тут кормиловский материал): экспериментами она не занималась. Скучно как-то.

@темы: литвед, ссылки

14:16 

Постмодерн подсмотрен
Подборка статей с Сигмы

О понятии субкультура

Как исторически менялось понимание субкультуры (в западной традиции, разумеется, у нас в этом отношении пиздец какой-то) и о постсубкультурных исследованиях.

Работа о заброшенном городе, состоящая из двух частей: • Антропология заброшенного города. Часть 1: К глубинам социального ничто об эстетическом и культурном отличии руин древности (которые зачастую довольно ламповые и няшные) и современных городов-призраков (которые, напротив, тревожны); и • Антропология заброшенного города. Часть 2: Как Символическое пытается загладить травму Реального непосредственно о городах-призраках, их влиянии на человека, культуру, а также о том, как это влияние создают сами люди, например, специальные работники, превращающие заброшенный город в аналог музея под открытым небом, или фотографы, от которых большинство людей и узнаёт города-призраки.

Помимо таких довольно больших статей на Сигме часто бывают короткие заметки-эссе, некоторые хорошо вкатывают. Вот, скажем:

Костыли вместо здоровья

довольно близкое к моим ощущениям размышление о том, как глупо лечиться здоровым. В метафорическом, так сказать, смысле. Или вот интересное, хотя и довольно провокативное эссе о корреляции склонности к расстройствам аутистического спектра и сверходарённости и есть ли за ней реальная связь:

Жюли Реше. О лузерах

@темы: ссылки

11:53 

Постмодерн подсмотрен
Разговор поэтов о поэзии 90-х

Там Рубинштейн, Айзенберг, Воденников, Горалик, Морев. В основном всякое вокруг да около, но вот интересные цитаты от Рубинштейна — о его картотеках и актуальности/ неакуальности такого медиума — и Воденникова — о "Свободе" Некрасова, классная интерпретация, о которой я как-то не задумывался даже:

Рубинштейн: жанр картотечный — он тоже где-то к середине 90-х годов мне показался, так сказать, пережившим кризис, и с появлением новых медиа я понял, что сами по себе карточки становятся уже чем-то кокетливым, становятся чем-то не обязательным для меня. Дело в том, что когда возникали не картотеки, то вот этот формат — карточки — был главным инструментом советского интеллектуала и гуманитарного человека, потому что все имели с ними дело: либо ходили в библиотеку, либо с их помощью учили язык, или делали выписки для диссертации, или… Это было, короче, узнаваемым, важным медиа. И я, собственно, много лет эту функцию и воспроизводил, и эксплуатировал — в хорошем, я надеюсь, смысле.

Воденников: Так получилось, что я читал несколько лекций в Англии — в Лондоне, в Кембридже и в Оксфорде — недавно совсем, полгода назад. Я читал о неподцензурной поэзии. И один из примеров, который я там приводил, немножко похож на аттракцион, на эстраду. Я показывал, как новая поэзия стала работать исключительно с воздухом, с паузой. Собственно говоря, к Рубинштейну это тоже имеет отношение, потому что перекладывание карточек — это в некоторой степени тоже была такая пауза, контрапункт. Я это показывал на примере классического уже стихотворения Всеволода Николаевича Некрасова, который использует там всего два слова — «Свобода есть» — и это повторяется. Я всегда говорил на этих выступлениях в Англии следующее: я не имею выписки с текстом этого стихотворения, в отличие от всех остальных, которые буду сейчас вам читать, по одной простой причине: там мы будем иметь дело с воздухом твоей грудной клетки. Я говорил следующим образом. Я начну просто сейчас говорить: «Свобода есть, свобода есть, свобода есть, свобода есть…» — и поставлю точку тогда, когда закончится воздух. Учитывая, что у меня не оперный диапазон дыхания, а диапазон обыкновенного человека, учитывая, что Всеволод Николаевич Некрасов писал только междометиями, не писал оперно, в отличие, допустим, от Парщикова или того же самого Бродского, что принципиально, это было построено именно на человеческой интонации, на междометии, на одном слове. И как только закончится дыхание, сразу закончится стихотворение. И на этом заканчивался аттракцион и начинался смысл, потому что, как только у тебя заканчивается воздух в легких, заканчивается твоя свобода. (Читает.) «Свобода есть. Свобода есть. Свобода есть. Свобода есть. Свобода есть. Свобода есть. Свобода есть. Свобода…» Вот так у меня заканчивается… Я уверен, что если мы сейчас подсчитаем количество произнесенных мною слов, оно будет соответствовать напечатанному подлиннику

О гуманитарном изобретательстве

Няша и смелый фантазёр Михаил Эпштейн всегда радует. Вот и в этой статье, интересно откликающейся на тезисы Гумбрехта из его интервью (в прошлом ссылочном посте я давал ссылку), его фантазия одновременно изумляет и вдохновляет. В общем, говорит Эпштейн, если у естественных и общественных наук есть практика, чому её нет у гуманитарных? Надо же сделать её. И далее — конкретные шаги по разработке такой практики, от её сути и отличия от предметов этих наук до проектов необходимых институтов. Гумбрехт считает, что самое важное, что может дать Теория (гуманитарные науки) — это прививка в университетах "свободного мышления", самого по себе неприменимого на практике в живой жизни, но необходимого для развития цивилизации. Эпштейн говорит примерно о том же, но гораздо конкретнее. В общем, интересно читать.

Ну, и для упоротых Мандельштамом (я же не один такой?): две главы из Нерлера о жизни ОЭ в начале 30-х: раз, два, там ещё и продолжение следует вроде как.

@темы: ссылки, поэзия

13:14 

Постмодерн подсмотрен
Ханс Ульрих Гумбрехт, "Филология и сложное настоящее", пер. Н. Поселягина

Небольшое эссе профессора Стэнфорда на тему "почему филология в кризисе и как из него можно выбраться". Особенно интересно подходом к различению культурных ситуаций прошлого и настоящего, избегающего надоевших слов с корнем "модерн", поскольку ситуации рассматриваются в оптике функционирования филологии и отношения к прошлому. И ситуацию прошлого Гумбрехт называет "историческим хронотопом" : Такое мировоззрение позволило возникнуть гегелевской философии истории и дарвиновской теории эволюции, социализму и капитализму, основанным на убеждениях, что прошлое, которое люди оставляют за собой, — это всегда зона все более и более драматичных различий; что будущее — открытый горизонт возможностей для выбора и что между этим прошлым и этим будущим настоящее — это, по словам Бодлера, неуловимо короткий момент перехода, когда человеческое мышление, наполненное опытом прошлого, приспособленным к настоящему, способно придать будущему форму, выбирая среди его возможностей. По логике такого хронотопа, ничто не может сопротивляться времени как неизбежному двигателю изменений. В рамках такого хронотопа филология представляла функции кураторства текстов, а во главе угла стоял принцип канонического "критического издания", некоего правильного эстетического ориентира текста, которым поверяются все разногласия. Нынешнее же отношение к истории понимается как "хронотоп широкого настоящего времени", в котором новое настоящее (которое продолжает оставаться таким для нас в начале XXI века) таково, что все парадигмы и феномены прошлого в нем накладываются друг на друга, доступные и готовые к использованию. В результате это настоящее время, вместо того чтобы преодолевать прошлое, погружается в него и в то же время сталкивается с будущим, которое, в свою очередь, вместо того чтобы быть открытым горизонтом возможностей, выглядит как множество неумолимо надвигающихся на нас угроз (таких, как «глобальное потепление»).

В этом пространственно-временном контексте мы стремимся смотреть на прошлое и выстраивать отношения с ним из перспективы настоящего. Взамен производства одной «классической» версии текста, достаточно влиятельной, чтобы преодолевать огромные дистанции в пространстве и времени, сегодняшние филологи очарованы поисками того, как протекала действительная «жизнь» отдельных текстов в прошлом, представляя ее в виде постоянного движения ко все новым исполнениям и версиям этих текстов (для этого Поль Зюмтор придумал французское слово «mouvance»). Они хотят понять, как тексты переходили из этой «жизни» на пергаментные страницы кодексов, получая исключительный шанс быть сохраненными, и как на этих страницах и в этих кодексах отпечатывались материальные следы и симптомы социальных ситуаций, в которых, по-видимому, тексты бытовали.
И вот это широкое настоящее бросает вызов закоснелой филологии, которая пока не успевает полностью переформатироваться. Гумбрехт там рассказывает о новейших наработках филологии, но, вместе с тем, предостерегает относиться к новейшему, т.е. первейшему ответу на кризис как к удачному, вполне возможно, что эти ответы идут немного не в том направлении и лишь дистанция поможет нам разобраться. В числе удачных проектов нового времени Гумбрехт называет "историю понятий" и "дальнее чтение". Однако заметен его страх перед развитием гаджетов и мобильных приложений, судя по всему, он считает их медиумом нового знания, над которым филология уже не властна. Это видно как в эссе, так и в его • интервью, опубликованном в том же номере НЛО.

@темы: ссылки, литвед

13:22 

Постмодерн подсмотрен
Немного разнообразной ссылкоты

Обзор работ, посвящённых нарративному подходу в изучении видеоигр

Какие изменения в нарратологию привнесло повествование в компьютерных играх. Статья слишком обща, видимо, подразумевает непосредственное обращение читателя к работам, а жаль.

Обзор арт-активизма последних лет от Алека Д. Эпштейна.

Интервью Павленского Новой Газете после выхода из тюрьмы. Довольно интересное, с охуительными историями о том, как он там ебал систему. Не, может и вправду ебал со всей той безнаказанностью, о которой рассказывает, но ему в его публичном положении это было ок. Не думаю, что обычного Васю терпели бы за подобное. И да, хорошо что интервью доверили не той ебанутой, что беседовала с Оксаной Шалыгиной, назвав её в заглавии статьи "женой Павленского". Да, без имени и фамилии, просто женой. Потом переименовав в соратницу, что, впрочем, так и оставило за Оксаной вторую роль и какую-то несамостоятельность, так, приложение к Павленскому, с которой можно только и поговорить, что о детях и доме.

Кстати, на Кольте публиковали • фотки квартиры Павленского, я нашёл что-то трэшовее моей комнаты :-D

А вот есть статья • Поэзия среди медиа: отвоевание субъективности суть которой можно пересказать так: поэзия использует приёмы медиа не столько для передачи информации, сколько для, эмм, эстетической рефлексии над этими самыми приёмами и над собой и миром вообще. Свежо, хули.

И напоследок три части статьи о современной литературной критике: какие есть сегодня критики и какие у них стратегии, вкусы, эстетические парадигмы и проч.
Вот • раз, два, три

@темы: ссылки, арт

22:41 

Постмодерн подсмотрен
Статья "Группы смерти" в Новой меня несколько удивила. Сначала они разводят истерику, а потом сами же будут плакать о репрессиях интернетов. Из довольно обычных реальных фактов и порции мемов фантазия журналиста создала крипипасту с конспирологическими завихрениями и, что печальнее, явным пропагандистским месседжем, заставляющим толпы юзеров без критического мышления снова обвинять медиа в смертельной угрозе. Старый дискурс "насмотрятся своих интернетов а потом прыгают с многоэтажек". Кроме того, старый совковый тип восприятия структур прослеживается в тексте: автор статьи (и многие комментаторы) тщетно пытается отыскать некую вертикаль, забывая, видимо, что имеет дело с молодняком в интернете, а не КПСС, а в этой среде уже давно феномены развиваются по большей части по горизонтали. А если вертикаль и есть, то она совсем незначительна, например, её легко можно разглядеть в статье Лентыру, совсем не получившей резонанса в отличие от (поскольку более холодная и лишена всяких няшных плюшек ахуенного детективчика, приёмчиков крипипасты и прочих эмоциональных педалек), но позволяющей приблизиться к пониманию всей этой путаной байды вокруг самовыпилов. Вертикаль как таковая почти не нужна и легко заменяема: взамен удалённых групп возникает вдвое больше новых, руководителями становится бывшая подписота, а закрытость и запретность привлекают подростков.

Я всё же остаюсь при мнении, что дело далеко не в интернете/ аниму/ играх/ куклах монстр хай и прочей хуете, дело в отношениях детей и взрослых внутри семьи. Но кто из родителей возьмёт на себя ответственность за суицид ребёнка? Конечно, легче обвинить во всём безответные новые медиа, ну, или некую иллюзорную вертикаль за ними. Возможность игры в субкультуру, игры со смертью, которая заменяет культурным обществам инициацию и помогает отыскать собственную идентичность, людьми рассматривается редко (да, часто, становясь родителями, люди забывают о том, как когда-то были подростками сами, что чувствовали тогда, как мыслили. Я сам плохо помню, хотя всегда даю себе установку на память и на возможность понимания этого странного, закрытого от взрослого мира Другого). Вероятно, флешмоб самовыпилов связан именно с этими особенностям (в тех местах, где он реально имел место).

@темы: ссылки

00:23 

Постмодерн подсмотрен
Отзыв "Знамени" на "Поэзию" не удивил, чего ещё от "Знамени" ждать. Ссылок и цитирования Геннадия Айги — немерено. Не меньше, чем Бродского <...>. Но ведь рамочная ограниченность поэтики Айги несопоставима с разнообразием поэтики Бродского. По факту можно с этим и согласиться, но неужели не ясно, почему так сделано? Почему Айги сейчас нужнее Броццкого? Почему важны в учебниках Драгомощенко, Пригов, Сапгир? Это тот взгляд, которого в учебниках не было, который веет где-то в воздухе современной литературы, но не оседает там, где закладывается фундамент. Эта альтернатива необходима. Да, субъективных перегибов достаточно, но важен шаг, жест. А дальше всё ещё впереди, есть возможность применить получившуюся концепцию и в иных секторах поэзии.
А цитаты всяких кушнеров вообще нахуй сразу, верлибры у него насильственные, блядь, мелодичности русского языка не соответствуют. Конвульсии издыхающей поэтики, не иначе.

@темы: ссылки

17:17 

Постмодерн подсмотрен
Михаил Эпштейн. Авторы и аватары

Обожаю читать Эпштейна, как это он из довольно натянутой паронимии делает целую концепцию и вводит ряд новых терминов.

Обычно в мире творчества выделяются два типа личностей: автор и персонаж. Но есть еще один тип, который сочетает в себе авторские и персонажные черты. Проще всего назвать его аватаром, пользуясь терминологией компьютерных игр и виртуальной реальности. Аватар создается автором, и в этом смысле может рассматриваться как персонаж. Но он и сам выступает как автор, у которого могут быть свои персонажи.

Это вот как лирический герой, но более широко, не только относительно лирики, это ещё и всякие гетеронимы, мистификации, выдуманные и псевдоисторические рассказчики, приговские маски и т.п. Эпштейн даже иерархию авторов и аватаров выстраивает, вводя понятия гипер- и гипоавторства:

Гиперавторство (hyperauthorship; греч. hyper — «над, сверх, чрезмерно») — виртуальное или фиктивное авторство: создание произведений от имени «подставных» лиц, реальных или вымышленных. Понятие «гиперавтор» возникло у меня по аналогии с «гипертекст», то есть таким распределением текста по виртуальным пространствам, когда его можно читать в любом порядке и от любого его фрагмента переходить к любому другому. Так и авторство может рассеяться по многим возможным, «виртуальным» авторствам, которые несводимы к реально живущему индивиду.

Можно выделить два порядка гиперавторства: восходящий и нисходящий. Восходящий: менее авторитетный писатель приписывает свои сочинения более авторитетному, как правило, жившему до него. Например, книга Зоар, основание учения каббалы, была создана испанским автором Моше де Леоном (1250—1305), но приписана им рабби Шимону Бар Йохаю, который жил в Израиле во II в. н. э. Такая же «отсылка наверх» использована и основоположником апофатической теологии, неизвестным автором VI в. н. э, который приписал свои богословские трактаты Диониосию Ареопагиту, жившему в Афинах в I в. н.э. и упомянутому в новозаветных Деяниях святых Апостолов. В XVIII в. Джеймс Макферсон приписал свои стихи на гэльском языке древнему шотландскому барду Оссиану. Проспер Мериме выдал свои баллады за переводы сербских народных песен — «Гусли, или Сборник иллирийских песен, записанных в Далмации, Боснии, Хорватии и Герцеговине» (1827).

Нисходящий порядок гиперавторства имеет место, если автор скрывается за подставным лицом низшего социального статуса или меньшей известности. Так, согласно антистратфордианским версиям, полуграмотный актер Уильям Шекспир послужил литературной маской для великого философа Фрэнсиса Бэкона или для Эдварда де Вера, 17-го графа Оксфорда.[1] А. С. Пушкин скрыл свое авторство наивных и забавных историй за образом мелкого провинциального помещика И. П. Белкина.

Гиперавтору соотносительно понятие гипоавтора (hypoauthor; греч. hypo — «под»), то есть вторичного автора, от имени которого излагается идея или которому приписывается текст. Например, «Заратустра» — гипоавтор Фридриха Ницше в его книге «Так говорил Заратустра». Самый известный российский пример: болдинская осень 1830 года, когда Пушкин создал сразу нескольких гипоавторов и писал за всех: «Скупого рыцаря» — от имени Вильяма Ченстона (Шенстоуна), «Пир во время чумы» — Дж. Вильсона, «Повести покойного Ивана Петровича Белкина»… Если Пушкин — гиперавтор Белкина, то Белкин — гипоавтор Пушкина. Что касается поздних лирических стихотворений Пушкина, к ним тоже приложили руку гипоавторы: от англичанина Барри Корнуолла («Пью за здравие Мери…») до янычара Амин-Оглу («Стамбул гяуры нынче славят…»).

Есть по крайней мере три типа гипоавторов: 1) Историческая личность, писатель или мыслитель, такие как английский поэт Вильям Шенстоун, которому А. Пушкин приписал авторство «Скупого рыцаря», или малоизвестный итальянский поэт Ипполито Пиндемонте, которому Пушкин подарил одно из своих позднейших стихотворений («Недорого ценю я громкие права…»); 2) Фиктивный, вымышленный индивид, например Иван Петрович Белкин; Клара Гасуль, испанская актриса, которой Проспер Мериме приписал авторство своих пьес («Театр Клары Гасуль», 1825); старец Пансофий, автор «Краткой повести об антихристе» у Владимира Соловьева; 3) Литературный персонаж, например Иван Карамазов, автор поэмы о Великом инквизиторе и других сочинений, о которых рассказывается в романе Ф. Достоевского.

Один гиперавтор может иметь множество гипоавторов, но бывает и обратное соотношение, когда гипоавтор один, а предполагаемых гиперавторов — много. Так, если исходить из антистратфордианских воззрений, один гипоавтор, малограмотный актер «Шакспер», послужил маской неизвестному гиперавтору, которого разные толкователи идентифицируют как Фрэнсиса Бэкона и Кристофера Марло, Уильяма Стэнли, 6-го графа Дерби, и Роджера Меннерса, 5-го графа Рэтленда.


Если обратить внимание на последний абзац, понятно, что гипер- и гипоавторы относятся не столько к фактическим реалиям, сколько к теоретическим конструкциям, некой "гиперреальности", соединяющей мир текста и мир около текста (часть реального мира, связанная с текстом, скажем, реальный автор) и даже мир гипотез в случае с Шекспиром, тут ситуация понятна, ведь вроде как в истории остался именно гипоавтор, а гиперавтор неизвестен. Это больше и выше, чем просто разговор о гетеронимах, псевдонимах, подставных рассказчиках и авторских фейков, это попытка объединить все эти ряжения в общее поле и нащупать его структуры и закономерности, смелая и отчаянная, как это всегда бывает у Эпштейна. Кроме того, это поле понимается как возвращение "авторской" субъектности после пресловутой "смерти" на интерсубъектном и виртуальном уровнях: Однако следующий интеллектуальный сдвиг ведет к воскрешению авторства — уже в виде гиперавторства, которое несводимо не только к живущим индивидам, но и к структурным механизмам письма, а представляет собой сообщество виртуальных индивидов , между которыми происходит творческая интерференция. В этом смысле авторство не сверхлично, а межличностно : каждый из возможных авторов оставляет свой след в написанном, но далеко не всегда позволяет установить биологическое или биографическое происхождение этого следа.

Интересно, как в данной оптике рассматривать стихогенераторы? Т. е. ясно, что стихогенератор — это гипоавтор (вспоминаем Б. Сивко), а кто его гиперавтор? Конкретный пользователь, программист? Стихогенератор вовсе сводит на нет любые проявления биологии и биографии, находясь лишь внутри своего дискурса. Есть о чём подумать.

@темы: ссылки, литвед, копипаста

16:01 

Постмодерн подсмотрен
Павел Нерлер. Воронежская Беатриче

Публикация в "Октябре" воронежской главы из новой книги, пожалуй, крупнейшего биографа Мандельштама, Павла Нерлера. Написано очень интересно, к тому же можно найти много подсказок к воронежским стихам Мандельштама, иногда Нерлер прямо связывает их со стихами, а иногда даёт намёками, которые, впрочем, для любого знающего эти стихи прозрачны и понятны.

Напомню, что Мандельштам обессмертил Воронеж, а Воронеж даже в юбилей Мандельштама не торопится особо о нём вспоминать. Да, я всё охуеваю с той истории, когда воронежцы протестовали против переименования одной из улиц в улицу Мандельштама.

@темы: ссылки, поэзия

12:23 

Постмодерн подсмотрен
Наканецта новое, современное поколение поэтов выпустило учебник "Поэзия" на замену всяким совковым устаревшим штампам и сетевым школообразным убожествам. Составители: Наталия Азарова, Кирилл Корчагин и Дмитрий Кузьмин. Учебник толстый, почти 900 страниц. Быстрее бы его кто в сеть выложил штоле) интересно же почитать. Отзывы весьма понравились. Вот большой отзыв Сергея Сдобнова, где рассказывается о концепции и формате учебника (формат — таким словом предлагают авторы учебника заменить устаревший "жанр", одно из интереснейших предложений в книге), вот ещё несколько отзывов, все вместе они вызывают противоречивое, но всё же положительное впечатление.

@темы: ссылки, поэзия, книги

12:52 

Постмодерн подсмотрен
Кстати, об ильяненской "Пенсии" есть несколько статей в НЛО. В частности интересна вот эта, где рассматривается оппозиция стих-проза. Автор статьи считает, что эта оппозиция может оказаться снятой феноменом поста. Иначе говоря, пост заменяет собой и колон, и стих, являясь новой ритмико-синтаксической и визуальной констелляцией. И, кстати, интересное наблюдение, с которым можно согласиться, если воспринимать пост как часть некоего бОльшего, скажем, стены или части стены, выделенной по тэгу или взятой рандомно сверху случайным читателем. В рамках такого произведения минимальными смысловыми единицами и оказываются посты, как стихи или колоны. В случае Ильянена это так, например. А если взять пост как самостоятельный жанр, способный покидать контекст породившей его стены репостами и копипастами? Можно ли тогда говорить снова о том, прозой он написан или стихами? Тут тоже интересно бывает, авторская разбивка и пунктуация могут создавать у поста двойственный эффект, эффект удетерона: и прозы, и стихов одновременно. Оппозиция стиха и прозы с приходом новых медиа оказывается совсем прозрачной и зыбкой. Хотя предложенное автором временнОе различение этих модусов речи меня не устраивает. С каких пор поэзия вдруг убыстренная речь? С чего это взято вдруг? Возможно, наоборот, поэзия — речь свёрнутая и оттого замедленная. Проза же, как речь, активнее пользующаяся языковыми, в частности, синтаксическими конвенциями, оказывается более быстрой и незастревающей речью, благодаря которой и можно рассказывать истории, например. Но, опять же, ведь существуют обратные случаи. Где же искать эту границу и нужно ли это вообще? Зачем? Можно ли применить к постам концепцию Невзглядовой, на мой взгляд, самую адекватную на данный момент, пусть и субъективную несколько?

Ещё один повод посокрушаться, насколько же, блядь, жюри НОСа проебались с выбором, недоглядев такую охуенную книгу((9

@темы: книги, литвед, поэзия, проза, ссылки

16:58 

Постмодерн подсмотрен
Три статьи с НЛО о порно и снаффе.

Индустрия срама: Освоение и коммодификация секса в позднем советском кино

Эта статья мутновата, а примеры из неё далеко не самые популярные и убедительные, но в целом можно проследить, как менялось отношение к сексу в кино и в публичном пространстве вообще и как вообще сексуальный дискурс боролся с советским безъязычием в этой области и консервативным провластным дискурсом.

Киномифология снаффа и ее прагматика

А эта статья куда более ясная и чёткая, и, что нечасто бывает на НЛО, без особых углублений в философские ебеня и зубодробительной терминологии: интересная читабельная история снаффа, проблематизация жанра и тех особенностей, что делают его жанром, классификация на порно-снафф и хоррор-снафф и общие для этих поджанров места, использование псевдоснаффа в качестве художественного приёма и, наконец, попытка выявить "специфический ужас снаффа" — использование властью человеческого тела в некоторых корыстных интересах. Именно с такого ракурса становится понятно, что снафф делают не исполнители, грубо говоря, "авторы", но зрители, которые являются заодно и заказчиками, снафф делает капитализм и общество спектакля и потребления: Снафф страшен не обилием крови и предметной экспликацией жестокос­ти. Театр насилия, унижения и членовредительства проступает во многих других фильмах, но именно снафф и сегодня остается радикально маргинальным (подпольным) субжанром, стигматизируемым как «фильмы для извращенцев». Страшна именно логика рынка, которая подразумевает, что товаром может стать каждый, жизнь любого человека может оказаться игрушкой в руках богатого, капризного, пресыщенного извращенца. Впрочем, не обязательно богатого, порой даже скромного и совершенно «нормального», — т.е. любого из нас. В этой оптике снафф со всем его мрачным символическим багажом оказывается не столь уж гиперболичной метафорой капитализма, обнажающей цинизм рыночных механизмов и одновременно обозначающей границу их логического осмысления. Это «скелет в шкафу», спрятанный в голове благопристойного предпринимателя, а точнее, своеобразный регулятор, при переключении которого его / ее власть над телом другого человека распространяется мгновенно и до предела. Именно эта репрезентация логики капиталистического порядка составляет непреодолимый ужас снаффа — того, что нельзя увидеть, но чего следует бояться.
Я ждал абзаца про игиловские видосы, но его не оказалось. Возможно, потому, что автор статьи отнёс их к съёмкам мучений на войне, которые предназначены для устрашения, а не для любования, в отличие от снаффа. Возможно, изначально оно так и было задумано, но вместе с этим наверняка имелся в виду и расчёт на любование, который оправдался — в интернете эти видосы из устрашающих стали меметичными. Нельзя не вспомнить их нарочитую постановочность, рассчитанную на западного зрителя: это не просто кадры казней, но целые фильмы про казни, так они сделаны для провокации любования. В какой-то мере это снаффы, но снаффы не капиталистические (предложение в ответ на зрительский спрос), а идеологические (вброс пропаганды, бомба, играющая на потребительских слабостях). Как и положено в снаффе, устрашение и любование едины.

Продолжает тему насилия статья

Torture porn: Нисхождение авторитета и безосновательность власти

Слово porn здесь употреблено в широком смысле, как, скажем, в food porn: речь идёт о страстном упоении пытками, потому вместо порнухи в статье говорится о "Пиле" и "Хостеле". Torture porn отличается от других поджанров хоррора и, особенно, от своего предшественника слэшера по нескольким параметрам, о которых в статье и идёт речь. Из названия статьи ясно, что прежде всего автор заинтересован насилием как проявлением власти. Кроме этого сравниваются жертвы в слэшерах и torture porn: основное отличие в том, что в последнем жертвы набираются злодеем рандомно, друг другу они незнакомы, что способствует их разъединению перед лицом Монстра, власти, учитывая, к тому же, стремление жертвы самой занять властное положение. Также сравниваются антагонисты этих родственных жанров: тупое полуживотное/ зомби в слэшере и невротик, униженный властью и старающийся восстановить властное положение в пыточных фильмах. Ну, и кроме того, особая роль отведена зрителю, не фактическому, а тому, который наблюдает за пытками в фильме (отсылая и к фактическому в итоге, вспомнить "Странные игры" ) — он по сути является соучастником маньяка (и возвращаемся к предыдущей статье про снафф).

@темы: ссылки, кинцо

15:28 

Постмодерн подсмотрен
Александр Марков о современной поэзии и её читателях

Александр Марков — это который филолог. У него вышла книга «Теоретико-литературные итоги первых пятнадцати лет ΧΧΙ века» и вот интервью Кольте. Немного цитат:

Если представить, как филологи через пятьдесят лет будут определять, кто и что читал в России, то возникнет сразу целый ряд проблем. Было видно, насколько не готова оказалась публика к обсуждению феномена Светланы Алексиевич. Конечно, тут виновата школа. Учебники литературы у нас заканчиваются в лучшем случае на Бродском. В Германии подход к учебникам литературы другой: это дискуссия о современных романах, о современной поэзии, о том, что вышло в последние годы.

Я постоянно встречаю людей, в том числе и с гуманитарным образованием, которые рассуждают примерно так: «Я решил поинтересоваться современной русской литературой, прочел Сорокина, не понравилось, решил вернуться к Чехову». Так это удивительно, учитывая, сколь мрачен Чехов — надежду ему приписала скорее позднейшая культура.

Особенно меня поражают претензии, которые предъявляют современной литературе. Например: «Там нет настоящей задушевности! Все выдумано!». Я сразу даю читать тем, кто высказывает подобную позицию, «Тетрадь Вероники» Геннадия Айги, чтобы показать: там задушевности, эмоциональности, нежности и любви уж никак не меньше, чем в привычных стихах XIX века.

Я думаю, читатель современной поэзии — тот, кто научился разучиваться тому, чему его учили в школе. Школа довольно основательно внедряет в человека целый ряд структур, все эти понятия о душевности, эмоциональности, характере, рифме, персонаже, образности, все эти часто нелогично и противоречиво построенные сцепки понятий вроде «логика образа» или «художественный мир», не выдерживающие самой простой рефлексивной критики. И главное — не приучает к аналитике.

Ольга Александровна Седакова, чье имя вы упомянули, часто говорит о том, что советский и постсоветский человек в принципе не приучен работать над собой, распознавать собственные эмоции, квалифицировать их, проводить самоанализ и контролировать мысль или чувство. А я часто привожу другой пример: мемуары немецкого профессора, который преподавал в России при Александре I. Российские студенты поразили его двумя качествами: первое — как быстро они в сравнении с немецкими усваивают точные науки, а второе — как они совершенно неспособны понять термины философской антропологии. Он пытался объяснить, чем, по Канту, разум отличается от рассудка или ум от разума, но студенты говорили, что не видят особого различия.

— Пресловутая колея русской истории?

— Да, неспособность просто проникнуть, разобраться, чем отличается чувство от эмоции, эмоция от переживания. Все объединяется одним ярлыком — чувства, духовность, нравственность и т.д. А той работы различения, на которой строится вся западная рациональность, — ее нет.

— Нет тонкости инструментария?


— Вообще нет инструментария. Ни тонкого, ни грубого. Он мог бы быть очень грубым, но проблема в том, что нет ни того, ни другого.


<...>

— Наверное, Бродский и был как раз последней консенсусной фигурой. И в соцсетях среди тинейджеров сейчас Бродский снова в большой моде. Прошлым летом я устраивал в тайм-кафе «Циферблат» на Покровке ночь чтений Бродского — информация мгновенно разлетелась, было такое столпотворение, какого не случалось никогда на этих встречах: минимум полсотни человек ночь напролет читали все эти длиннейшие тексты наизусть, от школьниц до рокеров и стихийных буддистов.

Для себя я это объяснил тем, что Бродский стал мифологическим персонажем в коллективном бессознательном. Этакий удачник. Бросает школу, меняет профессии, на суде имеет смелость возражать, бросает совок, меняет девушек, получает Нобелевскую премию. С одной стороны, это супергерой, Джеймс Бонд. А с другой стороны, ключевое для него чувство внутренней опустошенности, обманутости, брошенности многим в России снова знакомо именно сейчас.


— Если говорить о Бродском, его популярность среди молодежи строится вот на чем: прежде всего, он оказал большое влияние на язык рок-поэзии и другой консенсусной культуры. Есть огромное количество вторичной продукции вокруг Бродского, как есть, допустим, грубо говоря, магнитики с видами Флоренции. Есть поющая на языке Бродского группа «Сплин» или какие-нибудь новейшие группы, поющие самого Бродского, в соцсетях гуляют демотиваторы
<демотиваторы, блядь... алё, это называется мемесы! — V.> с Бродским. Вся эта индустрия работает на Бродского. В этом смысле Бродский — американец не только потому, что он — удачник в американском смысле, но и потому, что он — создатель определенного количества образов, которые в консенсусной культуре не менее важны, чем образы Микки Мауса и Мэрилин Монро. Образ себя в качестве уставшего человека, «Никто в плаще», образ переживания мира как постоянной смены картин, шествия, переживание любой эмоции как постоянно затихающей — все это не менее важно, чем приключения Чарли Чаплина и Микки Мауса. Это своего рода полукинематографическая реальность.

— Возможна ли подобного рода консенсусная фигура сейчас?

— Я думаю, что ее нет еще и по институциональным причинам. Чтобы такая фигура возникла, нужно, чтобы чье-то творчество обсуждалось в течение хотя бы десяти лет на всех уровнях: начиная с диссертаций и кончая демотиваторами «ВКонтакте».

Я думаю, что те, кого я перечисляю, вполне бы годились и для диссертаций, и для демотиваторов, но этого не произошло по целому ряду причин. За Бродским, конечно, стоит история американского успеха. Что стоит за какими-нибудь современными авторами кроме их собственного перформанса — никому непонятно. Если бы у нас была привычка не только создавать фан-клуб, но и распространять дальше влияние — изготавливать некоторое количество продукции, афоризмов, демотиваторов, фанфиков, то много кто из авторов вполне сработал бы. Я вполне могу предположить, что где-то существует клуб умных читателей Елены Шварц, но, насколько знаю, его нет.


<...>

Читатель будет, как только у нас люди станут еще немножко смелее и научатся разучиваться тому, чему учились в школе. Когда литература для них станет проблемой, а не предлогом отделаться готовым набором фраз вроде «Онегин — лишний человек».

@темы: копипаста, поэзия, ссылки

22:29 

Постмодерн подсмотрен
Лучшие поэтические книги 2015 года

Аристов, Беляков, Верле, Сафонов, Василий Бородин, Екатерина Соколова, Шваб: подборка отзывов на поэтические книги 2015 года. Ребята все охуенные, с каждого по примеру там есть, но Бородин мне нравится особенно, как он выхватывает образы из довольно зыбкого речевого материала, прям волшебство.

@темы: поэзия, ссылки

13:42 

Постмодерн подсмотрен
Не очень внятная статья с попыткой критики термина "лирический герой"

Чот автор там прыгает с пятого на десятое, но говорит мало чего путного. Ну, это и не НЛО, а куда более популистский "Дискурс". Я же сюда её принёс для собственных комментариев по поводу этого термина и его популярности в наши дни.

Ну, последнее объяснить достаточно просто: массовизация поэзии, всплывание любительских стишков из ящиков в интернеты породили ожидаемую реакцию в виде сетевых критиков. Это они так называются, хотя на деле к институту критики отношения не имеют. Это скорее более активные и немного более подкованные в плане матчасти комментаторы, взявшие почему-то на себя бремя "учителей начинающих поэтов". Так вот, в среде этих ребят и популярен термин "лирический герой". Это идёт со школьных уроков литературы, где училки, не особо критически относящиеся к написанному в учебниках под совковую копирку и сами не совсем вкуривающие в проблемы субъекта в лирике, называют так всё, что выражено в стихотворении от первого лица. Так пресловутый лирический герой тянется в эпоху, когда никаких лирических героев не существует.

Лучше всего понять, что такое лирический герой, можно из классификации Кормана, вот тут. Такой тип субъекта был норм в русской поэзии ещё в 20 веке, а термин был нормой в советском литведе, поскольку хорошо вписывался в консервативную литведческую концепцию на основе "образа художественного" и прочих платонических вещей, от которых разило 19 веком. Однако концептуализм дошёл и до нашей поэзии. Д. А. Пригов — вот кто расквитался с понятием лирического героя быстро и решительно. Вообще, Пригов и Пушкин — зеркальные отражения, двойники. Пригов мне всегда напоминал Пушкина, вывернутого наизнанку. Лирический герой у Пригова обнажил свою фикцию, вместо него возникли кучи всяких однообразных, но различных конструкций-масок, одновременно схожих с автором, но и отличных от него. И такая игра была самоцелью Пригова.

В общем, о чём я говорю. Лирического героя после Пригова быть не может. А если и может, то в каких-нибудь реакционных поэтиках. Лирический герой в поэзии — продукт своего времени. Лирический герой в литературоведении — продукт советской идеологии. Лирический герой в нынешних интернетах — пустой ярлычок для называния, не имеющий отношения к своему изначальному смыслу. Чаще всего его можно заменить понятием "субъект", иногда — "персонаж". Впрочем, в околостиховых интернетах это обычное явление чуть ли не для всего.

@темы: литвед, поэзия, ссылки

21:48 

Постмодерн подсмотрен
Проигрываю с сегодняшних новостей.

Роскомнадзор решил регулировать онлайн-игры

«Террористы организовывали свои коммуникации не только посредством шифрованных мессенджеров, но и, насколько я знаю, через Playstation 4, где невозможно определить: относятся ли призывы стрелять и убивать к событиям виртуальной игры или реальной террористической атаки»

Суд в Карелии признал две русские пословицы о законе порочащими честь МВД

В тексте статьи журналист использовал две русские пословицы – "закон, что дышло, куда повернешь, туда и вышло", и "законы святы, да законники лихие супостаты". В МВД потребовали признать эти четыре фрагмента статьи, в том числе и цитируемые в материале пословицы несоответствующими действительности и порочащими честь ведомства. Суд удовлетворил иск полиции.

Медведев смог зайти на заблокированный «навечно» RuTracker со своего iPad

"Ну и как же ваш Роскомнадзор это блокирует?" - поинтересовался премьер у министра связи Николая Никифорова, который также присутствовал на заседании. В ответ Никифоров сослался на некие "особенности связи" у Медведева, заверив премьера, что сам он со своего смартфона зайти на заблокированный сайт не может.

Мизулина хочет оградить детей от онлайн- игр, выставляющих Россию в дурном свете

Елена Мизулина, первый замглавы конституционного комитета Совета федерации, предложила запретить для несовершеннолетних компьютерные игры, содержащие сцены насилия. Также, по мнению Мизулиной, под запрет должны попасть игры, пропагандирующие отрицательный образ России.

БЛЯ КАК ЖЕ Я ОРУ!

А вот уже серьёзная статья Ильи Данишевского об очередной победе российской цензуры

Весь советский арсенал контроля медленно сливается с окружающей средой, становится ее частью. Доносы, самоцензура, регламентация речи. Можно написать кляузу на популярный паблик «ВКонтакте», книгу или артхаусное кино. Официально все еще разрешено говорить что угодно, но уже с поправкой — не всегда, не везде и не всем. Уже вошло в обиход «ой, слишком политично/ радикально/жестковато…», и, кажется, мало кто задумывается о логичном продолжении данной парадигмы мышления.

Разрушив институты репутации, государство призывает моральных авторитетов под разрастающийся свод законов. Вот сегодня «моральный авторитет» признал, что книгу для подростков нельзя читать подросткам. Лишь достигнув заветного совершеннолетия, получаешь разрешение государства на знание о существовании суицида, добрачного секса, наркотиков, гендерного неравенства и насилия. Это некий фронтир, за который наконец вышло столкновение культуры и «цензурирующего» органа, — на сей раз нападению подвергся один из наиболее востребованных поп-феноменов 2015 года.

Текст написан несовершеннолетним автором в жанре «подростковой революции», и — важно — это плохой текст, рассматривать и отстаивать его культурную ценность невозможно. Зато важным оказывается голос поколения, существующего в стерильном пространстве всесторонней цензуры с одной стороны и наработанного инструментария контркультуры с другой. Логичным способом сопротивления «суррогату» пропаганды телеканалов и безразличия окружающей среды становится как раз этот инструментарий.
<...>
Если обучить себя языку цензора и допустить, что мы понимаем, что же такое «пропаганда» (на самом деле — нет), обнажается еще одно противоречие: все привлеченные к книге ридеры и профессиональное сообщество практикующих психологов легко доказывают, что фабула не содержит элементов, оправдывающих или поощряющих суицид несовершеннолетних. Впрочем, важно, что суицид — это реакция (реакции невозможно пропагандировать), и мы хорошо знаем, как называются государства, регламентирующие реакции своих граждан. И — банально — книга как раз про то, как от реакции перейти к собственноручно организованному спасению. Она — про пассивность реальности, ее глухоту к проблеме подростка и к потребности подростка самому разобраться и «вытащить себя за шкирку», и, вероятно, пятимиллионная аудитория обращается к этому тексту не за художественной ценностью, а как раз за рецептом и мотивацией.

Там, где логичным был бы пересмотр возрастных маркировок под «реальность», реальность снова пытаются сузить до государственно приемлемой нормы.

@темы: "...а мы смеёмся", IRL, facepalm.jpg, ссылки

22:01 

Постмодерн подсмотрен
Честно говоря, был немного обескуражен результатами премии НОС 2015, будто Усков взял и реально испортил всё к хуям. Но поскольку я не читал из номинантов никого и пользовался байяровским методом "рассуждать не читая", то, подумал я, может, это я дурак, и автобиография Данилы Зайцева реально написана охуеннее, чем книги Барсковой и Ильянена (на которые Усков как-то пиздел больше всего, отчего у меня припекло знатно, помню), тем более, что о стиле Зайцева мне мало что было известно вообще, в отличие от Барсковой и Ильянена. Но чутьё мне подсказывало, что нынешний лауреат немного не подходит вектору премии. Сегодня же на Кольте вышел довольно желчный обзор на дебаты и церемонию вручения, и я понял, что чутьё меня не обмануло, только в пиздеце виноват не только и даже не столько Усков.

Бонусом: Александра Цибуля о книге Ильянена "Пенсия"

АПД: продолжение срача вокруг НОСа, всё на Кольте. Вот ответочка Константина Богомолова на ту статью Елены Рыбаковой, где он вовсю пытается защитить выбор жюри и вообще, сами пидоры, мол. А сегодня ему уже на ответочку отвечает прям Марк Липовецкий, каков накал-то, а? Один другого круче.

АПД2: а вот и "продюсер" Зайцева подъехал. Статья Петра Алешковского о том, что, мол, не на идеологию смотреть надо, а на эстетику. Роман Зайцева, как утверждает автор, написан на русском диалектном языке и в этом его плюс и новшество. Это веский аргумент, роман и вправду интересно написан. Но ведь Ильянен же! Билять, язык Ильянена ничем не хуже языка Зайцева, а то и лучше тем, что сложнее и многограннее. Примитивизм тоже няшен, но настолько ли он нов, чтобы "быть с НОСом"? Примитивизм Зайцева строится исключительно на диалекте и его образе "русского мужика" и старообрядца. Стиль Ильянена тоже близок примитивизму, но строится он более изящно что ли. Тут кроме исключительно стилистических речевых особенностей добавляется культурная и психологическая глубина. Потому баттхёрт экспертов понятен: Ильянен смачнее и глубже, Зайцев скорее экзотичен, вроде интернет-жаргона. Уровни таки разные.
запись создана: 01.02.2016 в 22:43

@темы: проза, IRL, ссылки

22:28 

Постмодерн подсмотрен
О длине стихотворной строки, или можно ли формализовать телесность в стихе

Статья поэтессы и филолога Натальи Азаровой о телесности длинного верлибра. Длинный верлибр, ведущий своё начало от Уитмена, по мысли Азаровой, напрямую связан с телом читающего: на визуальном уровне длинная строка заставляет долго двигаться глаз и строит сильные горизонтальные связи (в отличие от (силлабо)тонического стиха с сильными вертикальными связями), схожие с прозаическими, в прочтении вслух же строка длится на полный человеческий выдох и именно дыханием регулируется (а не метром). Когда я всё это читал, у меня всё время возникал вопрос: "А Драгомощенко?!" У длинных верлибров Драгомощенко совсем иная стратегия: он сбивает дыхание, путает все горизонтальные связи и не даёт их толком установить, чтение постоянно откидывается обратно к началу строки, проходит по диагонали, ломаными линиями, изломами смыслов и проч. Но немного терпения: в конце статьи про Драгомощенко ровно эти тезисы и были приведены. В качестве такого антитезиса что ли к изначальному тезису о том, что длинный верлибр — это такой телесный стих. Драгомощенко бестелесый.

О связи длинной горизонтальной строки с глазом (и, далее, с эпическим началом) можно подумать и в контексте популярной сейчас мнимой прозы — антипода верлибра. Здесь между глазом и ухом возникает некий зазор, диссонанс, который в чтении проявляется в скрадывании, сглатывании тех мелодических пауз, которые должны возникать между стихами. Часто мнимой прозой записывают какие-то истории в стихах, и тогда при помощи этого диссонанса стихотворение "эпизируется", история подаётся без разрывов, точнее эти разрывы приглушаются, даже в случае анжамбеманов. Но порой мнимой прозой записывают и довольно лирические по своей сути вещи, что же происходит в этом случае? Думаю, тогда возникает не столько "эпизация", сколько вводится некий разговорный модус что ли. Мелодичность размера несколько приглушается, исчезает обычный для поэзии надрыв, возникает словно доверительный разговор (длинный верлибр, например, скорее тяготеет к обратному полюсу: он мелодизирует прозу, часто звучит несколько экзальтированно, верлибр спешит подчеркнуть своё поэтическое начало, мнимая проза — прозаическое (если рассматривать поэзию и прозу не по формальным признакам, а как разные мелодико-речевые стратегии)).

@темы: литвед, поэзия, ссылки

11:52 

Постмодерн подсмотрен
Парадоксы фантастики. О книге Иланы Гомель «Повествовательные время и пространство: Репрезентация невозможных топологий в литературе»

Нарратология — штука сложная. Я с трудом смог хотя бы приблизительно уловить смысл повествовательных приёмов, о которых писала Гомель, да ещё и в пересказе Артёма Зубова. И вот, если попытаться разложить по полочкам, что выходит.

Традиционная нарратология, по мысли исследовательницы, рассматривает литературный текст с позиции ньютоновской физики. Ученые-нарратологи принимают на веру, что мир фикционального повествования соответствует привычному нам, описываемому законами Ньютона трехмерному пространству, где время движется линейно. Но стоит лишь обратить внимание на организацию хронотопа в мифе или сказке, чтобы убедиться: пространство и время в них работают по особым законам, редукционистское описание которых в рамках модели Ньютона грозит созданием упрощенного представления о них.

Короче говоря, "инобытие", представленное в тексте, отлично от привычного нам мира, поскольку повествование усложняет и пространство, и время. Это происходит благодаря феноменам, возникающим на стыке двух модусов текста: диегетического и экстрадиегетичекого, и всё это в поле взаимодействия текста с читателем. Диегетический уровень текста — это сами события, "про что текст"; экстрадиегетический — это повествование о событиях, "как сделан текст"; их взаимовлияния — авторские интенции, созданные для вовлечения читателя в мир фантастического текста, это приёмы, которых Гомель выделяет пять штук.

если кому-то всё ещё интересно

@темы: литвед, ссылки

22:30 

Постмодерн подсмотрен
Случай Алексиевич: «свидетельство» или «литература»?

На Гефтере опубликовали стенограмму дискуссии по поводу Алексиевич, её метода и её Нобелевки. Интересная беседа, особо ценна она тем, что её участники смогли выявить историко-литературный контекст метода Алексиевич, конвенции, в рамках которых она работает, нащупали её авторскую позицию в полифонии свидетельств и вообще неплохо разложили этот, как выразилась ведущая, кейс.

@темы: проза, ссылки

Re-Vision

главная