Прочитайте, как обстоят дела у сайта Дневников и как вы можете помочь!
×
  • ↓
  • ↑
  • ⇑
 
Записи с темой: Ссылки (список заголовков)
11:52 

Постмодерн подсмотрен
Парадоксы фантастики. О книге Иланы Гомель «Повествовательные время и пространство: Репрезентация невозможных топологий в литературе»

Нарратология — штука сложная. Я с трудом смог хотя бы приблизительно уловить смысл повествовательных приёмов, о которых писала Гомель, да ещё и в пересказе Артёма Зубова. И вот, если попытаться разложить по полочкам, что выходит.

Традиционная нарратология, по мысли исследовательницы, рассматривает литературный текст с позиции ньютоновской физики. Ученые-нарратологи принимают на веру, что мир фикционального повествования соответствует привычному нам, описываемому законами Ньютона трехмерному пространству, где время движется линейно. Но стоит лишь обратить внимание на организацию хронотопа в мифе или сказке, чтобы убедиться: пространство и время в них работают по особым законам, редукционистское описание которых в рамках модели Ньютона грозит созданием упрощенного представления о них.

Короче говоря, "инобытие", представленное в тексте, отлично от привычного нам мира, поскольку повествование усложняет и пространство, и время. Это происходит благодаря феноменам, возникающим на стыке двух модусов текста: диегетического и экстрадиегетичекого, и всё это в поле взаимодействия текста с читателем. Диегетический уровень текста — это сами события, "про что текст"; экстрадиегетический — это повествование о событиях, "как сделан текст"; их взаимовлияния — авторские интенции, созданные для вовлечения читателя в мир фантастического текста, это приёмы, которых Гомель выделяет пять штук.

если кому-то всё ещё интересно

@темы: литвед, ссылки

22:30 

Постмодерн подсмотрен
Случай Алексиевич: «свидетельство» или «литература»?

На Гефтере опубликовали стенограмму дискуссии по поводу Алексиевич, её метода и её Нобелевки. Интересная беседа, особо ценна она тем, что её участники смогли выявить историко-литературный контекст метода Алексиевич, конвенции, в рамках которых она работает, нащупали её авторскую позицию в полифонии свидетельств и вообще неплохо разложили этот, как выразилась ведущая, кейс.

@темы: проза, ссылки

19:29 

Постмодерн подсмотрен
Тут под новость о "политкорректном" переименовании картин в Rijksmuseum на Гефтер целая статья вышла:

От философии имени к философии современности?

Статья историко-теоретического свойства: об истории понятий имени и названия, об эпохах, когда название что-то значило и не значило, о двух пониманиях аутентичности и, напротив, отказа от диктата аутентичности. Но, при всей интересности этой статьи, мало говорится о самой проблеме переименования. В конце статьи автор взвешивает доводы за и против переименования картины "Молодая негритянка". Интересно, что доводы исходят из эстетических и интерпретационных проблем: мол, смена названия отсечёт какие-то возможные интерпретации, а, с другой стороны, эти интерпретации всё равно неаутентичны, они появляются лишь в нынешнее время, художник же не мог их предполагать (согласитесь, именно в нынешнее время такие доводы и смотрятся наивно), его название чисто номинативно, просто выражено в том дискурсе, каким художник мог тогда пользоваться, этот дискурс исключал негритянку как некий феномен (ведь не могло возникнуть названия "Молодая белая женщина") из "нормы", потому сейчас он неполиткорректен, "Дама с веером" никак не акцентирует внимание на расе => чоб и не переименовать. Как-то незаметно от эстетики перешли к политике, причём исключительно внутри позиции "за", позиции "против" же такого не предоставили.

Можно попробовать это сделать вот с какими аргументами. Да, дело не в интерпретации, дело в дискурсе. Но переименование — это же тоже не преодоление актуального дискурса, а тупое следование за ним. Легко бороться с мертвецами, труднее бросать вызов тому, что формирует наше мышление здесь и сейчас. Если сейчас на слове "негр" действительно висят негативные коннотации, поражением будет от этого слова отказаться, вытеснить его куда-то на периферию, к обсценной лексике, превратить его в стигму и оскорбление. Это унылое покорство дискурсу. Борьба с ним является борьбой с этими негативными коннотациями, это борьба за очищение репутации, а не за вдалбливание в гетто. Слово необходимо поставить на положительный поток, чтобы любой негр мог сказать "ну да, я негр, и чо? Будто это на что-то влияет". А загон в лексическое гетто вообще лишит слово положительных/ нейтральных коннотаций, и нормальное слово станет очередным ругательством, будто негр — это плохо или постыдно.

Вот, скажем, слово "мужик" как-то лишилось своих негативных тонов (всяческих крепостнических вот этих вот. Или можно вспомнить, как, вроде бы, Карамзин фалломорфировал от слова "парень", сейчас вполне себе позитивного) и обросло позитивными (чего пока трудновато сказать о "бабе", увы, впрочем, это уже лежит в области другого дискурса, русско-патриархального, с которым тоже необходимо бороться).

В общем, любое табу, кмк, являясь инструментом репрессии, провоцирует возникновение неврозов и перверсий, в то время как честная работа с болевыми точками приводит к преодолению боли и травмы.

@темы: арт, размышления, ссылки

14:04 

Постмодерн подсмотрен
Анатолий Осмоловский на Кольте наконец выразил внятно, почему к современному акционизму (типа Павленского и всё такое) эти ребята (акционисты 90-х, ну, и критики корнями оттуда же) относятся неоч:

«Наша деятельность — что моя, что Бренера, что Кулика, что Авдея Тер-Оганьяна — была направлена против всех. Иногда даже в буквальном смысле. У нас не было аудитории. Более того, аудиторию мы сознательно от себя отталкивали, потому что основной идеей нашей было ни в коем случае не создавать образ, с которым можно было бы идентифицироваться. Образ должен был быть исключительно негативным. Почему? Потому что: 1) отсутствие аудитории — это подлинная свобода; 2) все механизмы идентификации с художественными образами считались нами глубоко репрессивными и реакционными. Они размагничивают протестные импульсы в человеке.
<...>
Мы старались избежать уголовного преследования. Это было связано не столько с тем, что нежелательно сидеть в тюрьме (хотя и с этим тоже), сколько, прежде всего, с тем, что художественный жест не может оцениваться, если человек попадает в тюрьму. Потому что, когда человек сидит в тюрьме, дистанция между его акцией и, условно говоря, зрителем нарушается. Если человек в тюрьме, о нем невозможно ничего сказать объективно — хорошая его акция была или плохая. Если скажешь, что хорошая, все подумают, что ты ангажирован и пытаешься человека, условно говоря, отмазать или, по крайней мере, дать ему надежду, что он сидит в тюрьме не просто так. А если говоришь, что акция была плохая, то ты человека как бы топишь. И в том, и в ином случае высказывание становится невозможным. Это не моя мысль, а Валерия Подороги, который совершенно верно заметил: про акции 1990-х годов можно было говорить — искусство это, не искусство. А про сегодняшние акции невозможно говорить — искусство это, не искусство, потому что на самом деле это вид специфической политической борьбы. А политическая борьба требует аудитории. Потому что без аудитории борьба абсолютно бессмысленна. Павленский имеет свою аудиторию. Он ее очерчивает в текстах, которые пишет перед каждой своей акцией. Да, это особый вид политической борьбы. И мне трудно судить, что с Павленским дальше произойдет, есть ли шанс у него какой-то. В аудитории — ложь этого акционизма, если его пытаться квалифицировать как искусство.
<...>
Я хочу сказать, что момент формального ненарушения Уголовного кодекса был очень важен. И прежде всего для того, чтобы действие зависало, чтобы было непонятно — искусство это или не искусство. Чтобы можно было свободно спорить на эту тему. Без скрытой репрессии ангажированного мнения (в ту или другую сторону). А чтобы действие было неоднозначно квалифицируемо, подвергаться уголовному преследованию, естественно, не рекомендуется. Вот поэтому, кстати, мне так понравилась акция Pussy Riot. Они же вообще сидели ни за что. Они не нарушили Н-И-Ч-Е-Г-О! Они вбежали на солею и спели там песню. Собственно говоря, тут даже административного нарушения нет никакого. Формально в акции Pussy Riot не было совсем никаких нарушений. А то, что их раскрутили на два года зоны, — это абсолютное злоупотребление режима властью. Что же касается Павленского, то здесь, конечно, нарушения есть.

— Подожженная дверь?

— Порча государственного имущества. Мне вообще очень сложно представить, что за него вступятся какие-то международные, условно говоря, силы. Потому что, в общем, напасть на офис спецслужб… Думаю, вряд ли это кто-то одобрит. Спецслужбы — они как бы выполняют какую-то роль, необходимую государству.
<...>
Знаете, сейчас в это сложно, опять же, поверить, но тогда в художественном кругу была стандартная фраза: это уже было. Что бы ты ни сделал, тебе говорили: уже было. Преимущественно это адресовалось молодым людям. Я даже написал такую фразу в манифесте «НЕЦЕЗИУДИК»: если я буду кидать в зал говно, а интеллектуал скажет, что это уже было, то я буду кидать говно до тех пор, пока он не закричит: «Что это за хулиганство?». На самом деле, эта фраза достаточно важная. Если все уже было, то реальность, как мы тогда говорили, тотально «затекстована». Любое действие, которое ты мог бы совершить, уже совершалось. Оно же уже было, значит, оно является историей, а то, что есть история, затекстовано. История — это ведь текст, правильно? И основная наша задача была — произвести что-то, что прорвало бы эту затекстованность. Прорыв был той самой реакцией на кидание условного «говна». «Что это за хулиганство?» А хулиганство — это и есть реальность. Конечно, все это авангардистская ориентация, авангардистский вектор, который всегда осциллирует между реальностью и искусством. И непонятно, что это, — искусство или реальность. Собственно говоря, все наши действия — и «<Хуй> на Красной площади», и разные другие — все это были осцилляции между искусством и жизнью. И как раз мы начали беседу с того, что было создано дискурсивное поле для понимания этих жестов как искусства. А в то время такого поля не было, и многими все это не воспринималось никак.
<...>
конечно, какие-то люди в концептуальной среде до сих пор все это ставят под сомнение. Но — нет. Давно уже считается, что акционизм — искусство. И никаких проблем по этому поводу нет. Но в том-то и дело, что, когда нет проблем, становится неинтересно. Почему, скажем, Авдей Тер-Оганьян так скептически относится к Павленскому? Именно поэтому: дискурсивное поле — считать акционизм искусством — уже создано. Все ясно. Что Павленский хочет доказать? Что это искусство? Ну да — искусство. И именно по этой причине все это переносится в совершенно другую область — в область политического действия. То есть он играет на повышение. Вот будет реальный срок. Но я уже говорил, что когда получается «хулиганство», то тоже нехорошо.

— И это тоже все понимают. Ну, понятно же, зачем и по какой причине Павленский поджег именно эту дверь.

— Ну да — естественно.

— И интерес вызывает, как вы правильно заметили, только то, чем художники готовы жертвовать ради таких действий, — время.

— Хочу добавить. Я считаю, что аскетический путь и жертвенность — это все очень и очень в традиции народовольческого движения. Когда смотришь на Павленского, вспоминается Рахметов. Но — честно хочу сказать — меня перспектива, которая из Рахметова последовала, не очень вдохновляет. Аскетический путь приводит в конечном итоге к сталинизму. Сталин, кстати, был аскетом известным. Что после него осталось? Сапоги, гимнастерка и, говорят, вырезанная картинка из журнала «Огонек», которая была приклеена у него в кабинете. Сталин был аскетом. И большевики все были аскетами. Аскетизм приводит к радикальной дифференциации, что в конечном итоге обязательно приводит к массовым репрессиям. Вот если ты строишь свою жизнь по принципу единой линии, отказываясь от всего лишнего, ты в конце концов и в политике начинаешь так же действовать. Сталин — это аскетический путь российской государственности.

— Среди акционистов 90-х, короче говоря, аскетов не было.

— Нет, мы были эпикурейцами. Мы все принимали, всему радовались, все должны были попробовать. Веселье должно было быть каждую минуту, девушки, алкоголь, наркотики и… «инъекции осмотрительности» (говоря словами Делеза). Свобода — вот наша основная идея. Считаю путь аскетизма абсолютно репрессивным и преступным.»

@темы: арт, копипаста, ссылки

19:10 

Постмодерн подсмотрен
Дискуссия о чтении в нынешнее время (Куприянов, Наринская, Подорога)

В этой дискуссии особенно интересен Подорога. Он как философ видит картину как-то с большей высоты что ли. Да, о чём беседовали Куприянов и Наринская, книга как репрезентативный знак, как мем визуальной или интернет-культуры, а не собственно текст, встроенность книги в некую сеть (отсылки к книге Байяра, опять же), разные уровни чтения, всё это тоже интересно, но Подорога как бы из этого всего что-то цельное выстраивает и добавляет некоторые нюансы, которые могли бы показаться незначительными. Подорога адепт телесности, телесного, эротического подхода к искусству, не совсем такой уж прям антигерменевтики в духе Зонтаг, но близко, у него своя философия, и вот это чувствуется, когда его взгляд проходится по таким вещам, на которые его собеседники внимания и не обращают, будь то отношение книги и руки, понимание устройства книги (непонимание - электронной книги и текста в интернете), отношение читателя со временем на чтение, быстрое и медленное время = быстрому или медленному чтению и проч.
Да, в записи изрядное количество досадных орфографических ошибок, думаю, это вина того, кто набирал текст, а не беседующих)

@темы: ссылки

16:03 

Постмодерн подсмотрен
Небольшая беседа Сергея Сдобнова с Данилой Давыдовым

Тема всё та же меня волнует: маргинализация литературы и особенно поэзии. Проблема "просвещения", связанная с расколом литературы на привычную массам конвенциональную и непривычную и сложноватую для понимания "современную".

Не очень понятно, каким образом можно объяснить широким массам вещи, требующие уровня рефлексии, который не задан жизненным опытом, образовательным цензом, способом восприятия мира вокруг. Очевидно, что из ряда имен, что могут быть выдвинуты как просвещенческий проект, будут отмечены и выделены непрофессиональными читателями-слушателями те, которые похожи на «веселенькое» или «ужасненькое». Они не такие, но похожи, это такой рекреативный ресурс; либо тексты, похожие на то, что учили в школе: это выглядит как литература. Все, непохожее на это, оказывается в слепой зоне. Не надо, впрочем, недооценивать реципиента, он сам может всплыть и найти все, что ему надо.

Горизонтальные связи работают. Просвещение — штука хорошая, когда есть возможность доступа к источникам, когда есть свободная информация; она должна быть тотальной, эта свобода. Я против не только цензуры, но и авторского права, и целого ряда типов информационной политики, нацеленных на умолчание. Мне кажется враждебной не только авторитарность власти, но и авторитарность бизнеса, авторитарность однозначных идеологий, в том числе и оппозиционной. Но при абсолютной открытости информации нашему реципиенту нужно сделать некоторое усилие. Впихивать ему культуру совершенно бессмысленно и вредно для всех. Мы прекрасно понимаем, насколько испорчена репутация русской классики ее преподаванием в средней школе. Преподаванием занимались и занимаются отнюдь не только Анатолии Якобсоны, но и всякие персонажи, которых к детям подпускать нельзя на два километра; именно такие люди — бóльшая часть педагогической интеллигенции, которая и есть один из главных врагов культуры, как и культурная бюрократия. Просвещение невозможно — возможно личное усилие, хочешь знать — найдешь источник информации, кнопка «поиск» доступна, и ты знаешь, что эта кнопка существует. Под просвещением подразумевают не формирование высокого облика человека, а привитие определенных моделей поведения. Заставить жителя села N полюбить стихи Андрея Сен-Сенькова или Фаины Гримберг — это проявление тоталитаризма и садизма. Если есть потребность, то человек пробьется к Бродскому, от него — к «Московскому времени», а там, может, и Фаину Гримберг начнет читать. Может, и не пробьется. Вся культура в этом заключается, все существует в разных нишах. Вот мы с тобой понимаем хорошие тексты (или надеемся, что понимаем, или делаем вид, что понимаем), но, наверно, не сможем объяснить квантовую физику или больше пяти минут говорить о додекафонической музыке. Что это, менее важные задачи, чем знание стихов, например, Данилы Давыдова?


Я свидетельствую, что это работающий путь для каждого заинтересованного.

@темы: ссылки, поэзия, копипаста

19:47 

Постмодерн подсмотрен
Отзывы на статью Т. Вайзер о влиянии травматического (и особенно военного) опыта на язык постсоветской поэзии:

Кирилл Корчагин замечает, что война в современной поэзии часто может обозначать не собственно войну и не отсылать к военному опыту, а являться кодом, через который рационализируется характерное нынче введение в поэзию телесности и телесной трансформации. С другой стороны, фрагментированная речь может и вовсе не отсылать к телесности и являться руинами целого, наоборот, например, в поэзии Андрея Черкасова разрозненные речевые фрагменты пытаются стать целым; Корчагин относит это к традиции, идущей от Вс. Некрасова.

Станислав Львовский написал очень обстоятельный отзыв, это его конёк, война, там, травма; он разложил травмы, возможные для трансляции в современной поэзии, по полочкам: какая травма, как могла появиться в поэзии 00-10-х, какие поколения и как её использовали. С примерами.

Наконец, Илья Кукулин пересматривает само понятие травмы и других метафор, используемых в статье, а также напоминает, что помимо травм язык может создавать традиция, указывая на поэтику Гёльдерлина в качестве предшественницы поэтики Целана.

Ну, и ради справедливости ответ Татьяны Вайзер на отзывы, но он скучный какойт.

@темы: ссылки, поэзия

20:31 

Постмодерн подсмотрен
Интервью с Алеком Д. Эпштейном о российском арт-активизме

Интересное есть, но вообще чувак экзальтированный какой-то, особенно как он отзывается о Павленском. Прям царь и бох и допросы его - Кафка с Хакслями вперемешку. Хз, имхо, это больше похоже на диалоги двух уставших радикалов, каждый из которых видит только одну сторону проблемы и не желает и слышать о другой стороне.

А уж эта прелесть вообще:

Требование, выдвинутое Павленским после акции с поджогом двери ФСБ, чтобы его судили как «террориста», кажется мне весьма опасным для судьбы арт-активизма. Все последние годы немногие защитники активистов «Войны» Олега Воротникова и недавно безвременно погибшего Леонида Николаева, трех активисток Pussy Riot, Артема Лоскутова и Матвея Крылова (а все они в разное время были арестованы) доказывали властям, что арт-активистов не за что судить, что они занимаются радикальным искусством, неподвластным Уголовному кодексу. Политическая борьба и гражданский активизм — это, без сомнения, очень важные сферы, но у них другие, отличные от сферы искусства, методы деятельности. Требуя считать себя «террористом», Павленский подтверждает мнение о том, что никакого актуального нонконформистского искусства нет, никакого акционизма не существует, а есть исключительно борьба за дело революции, за «российский Майдан». В тот самый день, когда суд санкционировал арест Павленского за поджог двери ФСБ, Российский институт стратегических исследований, финансируемый, кстати, Управлением делами президента РФ, отметился аналитическим докладом «Современное искусство как инструмент влияния на политику Российской Федерации». Уважая беспримерное мужество Павленского, я считаю крайне недальновидным лить воду на мельницу именно такого отношения к актуальному искусству.

Т.е., если перефразировать: "Все равны перед законом, но художники равнее, пусть Павленский атакует властные институты, а наши уютные арт-институты не надо, не все Павленские, кто-то хочет и акцию сделать, и остаться законопослушным гражданином, да и как вообще нам их легитимировать, если народ не видит искусства, а видит преступников". Хуёвая позиция, если чесн. Ещё и с характерными совковыми риторическими оборотами про всякие мельницы и проч.

@темы: арт, ссылки

22:25 

Постмодерн подсмотрен
Pussy Riot как женский трикстер

Статья Марка Липовецкого, в которой он определяет проект Pussy Riot в качестве коллективного женского трикстера, рассказывает о двойной маргинальности подобного вида трикстеров в (пост)советском пространстве и показывает, как в поле отношения к гендерному вопросу внезапно сходятся позиции путинских апологетов и оппозиции. Липовецкого всегда интересно читать, чоужтам.

@темы: ссылки

15:58 

Постмодерн подсмотрен
Наталия Азарова

«Кто же этот читатель, к которому на всех языках обращается Драгомощенко? Неужели поэт предполагает, что читатель, свободно читающий вставку back into the desert, одновременно и с легкостью поймет écorché и barzakh? Ведь вряд ли он, не будучи специально нацеленным на декодирование текста, озадачится поиском необходимой для его понимания информации. Но, скорее всего, этого и не нужно, текст и не рассчитан на полное декодирование, хотя кто-нибудь, вероятно, этим и займется. Иноязычные вставки — это намеренно созданные препятствия, и они отбрасывают к началу строки или к началу текста. Это сродни эффекту «длинной строки» Драгомощенко. Если обычно коммуникация длинной строки — это приглашение читателя не прерываться, прочесть (просмотреть) строку «на одном дыхании», чтобы не растерялся ее эмоционально-экспрессивный запал, если обычно длинная строка способствует линейности, прозаизации и нарративизации, то длинная строка у Драгомощенко обладает почти противоположными характеристиками. Именно длина строки позволяет ему сжимать, спрессовывать смыслы, не следуя за естественным (риторическим) дыханием человека. Подобная строка не только усложняет смыслы, но и замедляет, затрудняет обычное прочтение слева направо, продуцируя интонационные остановки и сбои и заставляя читателя возвращаться к началу и перечитывать строку заново. Те свойства, которые обычно приписывают вертикальной организации стиха, здесь работают на горизонтальных отрезках, разрушая линейность.

Не менее значим зрительный иконический образ иноязычного слова. Независимо от того, понятны или непонятны они читателю, иноязычные слова так или иначе выделяются в тексте, образуя некий центр притяжения в композиции стиха. Благодаря остановке взгляда на инкрустации темп чтения замедляется. В результате русские куски текста начинают читаться по-новому. Использование иностранного языка — мощное средство остранения, и в этом смысле даже хорошо, чтобы иноязычный текст был непонятным или малопонятным. Возникает зримый образ, подразумевающий присутствие или вторжение чего-то очевидно иного. Иностранные языки затрудняют читателю буквальное понимание даже «простых» русских слов. Ведь на самом деле свои слова не менее непонятные, и мы вряд ли знаем их «значения». Устанавливаются преграды и возникает разрыв между означаемым и означающим, что вполне отвечает авторской стратегии задавания вопросов о значении каждого, внешне простого, русского слова.

Параллельно может существовать и другой вариант адресации иноязычного текста, когда при помощи чужого шрифта подчеркивается письменность поэтического текста, его неразговорность. Сходную стратегию преследовал П. Целан. Как замечает Х. Иванович, «утверждение “Все поэты — жиды”, напечатанное по-русски и русскими кириллическими буквами, кажется русским предложением, но на самом деле его никогда не произносили по-русски таким образом. Оно предпослано стихотворению “И с книгой из Тарусы”, но немецкому читателю было совсем непросто его понять, поскольку русский язык в Германии начала 60-х годов мало кто знал. Кажется, что этот не поддающийся расшифровке эпиграф был поставлен здесь для того, чтобы породить некий особый, собственный смысл». Подобное усложнение текста стиха за счет межъязыкового взаимодействия может выдавать присутствие идеального адресата, которому потенциально известен любой язык.»

Отсюда

@темы: ссылки, поэзия, литвед, копипаста

16:21 

Постмодерн подсмотрен
Цикл статей о языке в кино (НЛО 1/15)

Введение

О том, что звуковое кино — это не просто изображение со звуком. Смысл часто находится в разрыве одного с другим. Разумеется, на вооружение взят Делёз.

Смерть языка в фильмах Алексея Германа

Обзор фильмов Германа с точки зрения использования в них речи, в котором показано, как язык постепенно в этих фильмах разрушался, от самого первого, где речь прямо дополняла видеоряд, до "Трудно быть богом" с его телесным сонорным хаосом вместо речи.

Диссоциация мимики, тела и речи в фильме Михаэля Ханеке "Пианистка"

Теперь уже о том, как речь и тело раскрывают героиню и сюжет с разных сторон.

Дискурс сексуальности в современном российском кино на примере фильма "Интимные места" Натальи Меркуловой и Алексея Чупова

Статья больше о персонажах фильма, но тема языка там не на последнем месте: подчёркивается отсутствие внятного дискурса для разговора о сексуальном. Персонажи фильма воспроизводят те дискурсы, которые имеются: запретительский дискурс власти, нейтрализующий психотерапевтический и, разумеется, обсценный.

О российском кино нулевых

Статьи охватывают всё более широкий материал, если первая посвящена именно языку и его разрушению, то в этой больше о структурах новых жанров российского кино (фильм-притча и фильм-факт) и их восприятии зрителем. О языке тоже есть, конечно. Но основной упор на том, как зритель не хочет смотреть современное кино и отказывает ему в художественной значимости, и почему такое может быть.

@темы: ссылки, кинцо

16:17 

Постмодерн подсмотрен
Нимношк ссылок на 6/14 номер НЛО

Обзор работ по "неестественной" нарратологии

Статьи проблематизируют понятия "естественного" и "неестественного" повествований, черты неестественного в естественном, неестественность естественного, историческую подвижность границы естественности и кароч всё в этом духе.

Про интерсубъективность интерпретаций и её основу в коллективной чувственности

О герменевтике, роли читателя в производстве смыслов и роли сообщества в том, чтобы эти смыслы были в той или иной мере общими и устойчивыми.

О визуальности древних текстов и современных комиксов

Вкратце: визуальность древних текстов сама была текстом, каждый текст мыслился как материальный и любая его копия являла собой новый текст, поскольку в древнее время установки на копирование не было и не было инварианта текста. В современном мире любой текст заточен под копирование, в том числе визуально активные тексты вроде комиксов. У них уже есть инварианты, есть разделение текста на материальный, выраженный в данной копии, и медиальный - инвариант, голый текст. В целом нынешняя визуальная активность культуры выглядит как новый виток развития, отрицание отрицания: средневековая визуальность, изменённая долгим присутствием в гуттенберговой галактике, возвращается на новом уровне.

@темы: литвед, ссылки

18:18 

Постмодерн подсмотрен
Интереснейший диалог двух интересных художников, Анатолия Осмоловского и Евгения Антуфьева о материале

Пост на Сигме приурочен к выставке Антуфьева «Семь подземных королей, или краткая история тени», иллюстрирована фоточками скульптур Антуфьева, некоторые из которых я невозбранно спиздил сюда, ибо они крутые) и копипасточка интересная, да
Осмоловский: <...> Вот скажите, если говорить про ваши скульптуры, которые сейчас будут выставлены. Вы их сравниваете с детскими скульптурами, для площадок и так далее. Но с другой стороны, если поставить такую скульптуру на детскую площадку — туда ребенка будет привести проблематично. Ребенок ведь испугается.


Скульптура на детской площадке, автор неизвестен.

Антуфьев: Возле моего дома были какие-то безумные старички-лесовички, какие-то демоны, головы из пенька, обезьяны с лапами-сучьями, русалки-тотемы. Никогда с ними не играл и не видел, чтобы кто-то играл. Это довольно зловещие вещи. Детям это все совершенно безразлично, они боятся каких-то странных вещей, которых мы никогда не догадались бы бояться. Больше всего они любят и боятся неопределенного: тени, которые еще не сформировались. Шорохи. Я всегда спал под одеялом с головой и это была идеальная защита от всего, что шуршало и трепетало за окном. Хотя я не смог бы сформулировать, что это, не смог бы это нарисовать.

Осмоловский: Выходит, это абсолютно обособленная субкультура получается, причем совершенно неисследованная.

Антуфьев: Это да. Если возвращаться к вашим работам, то ваша серия «Хлеба» — это что-то из детства. Пытаешься заснуть, вглядываешься в обои, ковры, и внезапно все это в галлюцинозе превращается в какие-то лица, фигуры. И несмотря на то, что это орнамент, там есть, как бы это сказать…

Осмоловский: Антропоморфность.

Антуфьев: Да. Абсолютно антропоморфные черты. Мне очень нравится название серии, оно открыто для интерпретации и все равно это некая ритуальность, подношение чему-то.

Осмоловский: В то время я интересовался различными предметами, которые мы не замечаем. Я хотел создать неопознанный объект. Но проблема в том, что традиционный неопознанный объект в современном искусстве — это некое осциллирование, от слова осциллограф. Что-то между мусором и искусством. И я подумал, что хорошо было бы создать неопознанный объект, между искусством и ритуальным, религиозным объектом. То есть непонятно: или это объект искусства, или религиозный объект какой-то секты. И в этом смысле ваши работы, которые вы сейчас делаете, они тоже зависают между ритуальным и художественным.

Антуфьев: Мне нравится, когда выставка превращается в какой-то археологический объект, когда ты смотришь и пытаешься понять, зачем это. Пытаешься расшифровать знаки. Выступаешь в роли археолога. Большинство этнографических и археологических записей основаны на каких-то сплошных допущениях. Представляю, как они входили в египетские гробницы, насколько чуждыми они казались. Образы, которые сложно с ходу атрибутировать, самые интересные.


Немного "хлебов" Осмоловского

И "подземных королей" Антуфьева

@темы: арт, копипаста, ссылки

20:28 

Постмодерн подсмотрен
О вакуумной поэзии Ры Никоновой в контексте сверхмалых текстов

Все эти рассуждения о вакуумах и таблицах приёмов интересны и сложны, но я взял на вооружение другое, а именно различение «пустотных» и «нулевых» текстов:

Первый тип — тексты с акцентированной визуальностью: пустое пространство основного текста в них обладает довольно жестко заданным объемом («площадью») внутри ЗФК <заголовочно-финальный комплекс>. Функция данной «пустоты», как правило, — служить эквивалентом словесных знаков, предполагаемых, потенциально возможных либо аннигилированных на данном пространстве. Примером таких текстов являются «пустые» строфы в романе А.С. Пушкина «Евгений Онегин», состоящие из «эквивалентов поэтического текста» (Ю. Тынянов) — рядов отточий; или, в более «чистом» виде, «Белый сонет» Генриха Сапгира, объем которого коррелирует с пространством, требующимся для 14 сонетных строк.

«Нулевые тексты» — те, в которых пустое пространство листа не является необходимым, хотя и может присутствовать как «носитель» данного типа текстов. Иначе говоря, «нулевой текст» сводится исключительно к ЗФК, нередко в свою очередь сильно редуцированному. Канонический пример такого текста — знаменитая «Поэма Конца (15)» Василиска Гнедова, представляющая собой жанровый надзаголовок в позиции заглавия — чем и исчерпывающаяся.


Ну, я тут свой "Contemporary сонет" вспомнил - нулевой текст как есть, только с гипертрофированным паратекстом (насколько я помню, сноски не входят в собственно ЗФК, но являются паратекстом, порой входящим непосредственно в текст). А вот примеров пустотного текста вроде у меня нет)

@темы: ссылки, поэзия, литвед

11:57 

Постмодерн подсмотрен
В Амстердаме установили памятник Осипу и Надежде Мандельштам, копию памятника, установленного в Петербурге в 2010 году (авторы те же). Весьма своеобразная фактура и фотки неоч сделаны, но выглядит как-то так



На постаменте слова

О, как же я хочу,
Нечуемый никем,
Лететь вослед лучу,
Где нет меня совсем!


Стихотворение 1937-го года, кстати, позднейшее. Удивительно оно именно своим светом и лёгкостью. И концепция памятника о том же: никакой тяжести, мученичества и прочих тёмных сторон. Тут оценивать односторонне невозможно, но, наверно, такая трактовка не менее хороша. Она основывается не столько на биографии, сколько на самой поэзии тех лет, а она была именно такой, светлой, звучной и крылатой.

ссылко

@темы: ссылки, поэзия, IRL

16:17 

Постмодерн подсмотрен
Статья Виталия Лехциера на [Транслите] о типах поэтической субъективности и актуальности каждого в эпоху тотальных медиа.

Кроме статьи там ещё критическое примечание редактора [Транслита] Смулянского, но не оно мне понравилось, оно сделано с очень левых позиций, в то время как статья Лехциера более, ну, центрична что ли) ну не такая левацкая. Собственно, она о том, как попытаться (т.е. это лишь проект, и слишком близко принимать его тоже не дело, видимо, хотя можно попробовать) вытащить поэзию из её нынешнего периферийного, маргинального положения и снова сделать властительницей дум (или, там, речей). Ибо сейчас её место занимают медиа, такие дела. И от поэзии требуется перестроить не только функциональность, но и структуру и способы выстраивания собственного субъекта.
Напомню, что Лехциер философ, а Смулянский - критик, и читать их не самое простое дело.

@темы: ссылки, поэзия

13:37 

Постмодерн подсмотрен
4 сюжета о том, как, руководствуясь разными механизмами, издатели могут искажать текст или отказывать ему в праве на публикацию, апеллируя к некой "истине"

1 сюжет о бессознательных искажениях, которые допускают издатели из-за, так сказать, речевого автоматизма. На примере текстов Мандельштама, в которых разные речевые штампы были изменены, а издатели на автомате их "восстановили". Ну скажем, «Вернись в спасительное лоно…» при авторском «Вернись в смесительное лоно…», или такой простой лол как «Лермонтов — учитель наш…» вместо мучитель или, какой-то совсем совковый лол «Срежь рисунок мой, в дорогу дальнюю влюб­ленный…» вместо крепкую. Вот что об этом замечает Ю.Л. Фрейдин: не оставляет ощущение: слова-искажения — это не просто артефакты. И не случайные «осмысленные ошибки» — для этого их слишком много. По­верьте эдиционному опыту: они нередко остаются, даже когда текст прохо­дит многократную корректуру и сверку.

Возникает отчетливое впечатление, что эти слова как бы находятся в са­мом тексте, но не в явном, а в полускрытом, латентном состоянии.

Это — «просвечивающие слова», составляющие своего рода «фонетический микроподтекст»


2 сюжет касается разночтений эпиграммы Пушкина, автограф которой не сохранился, где версия с обсценной концовкой была признана сомнительной. Эпиграмма на Стурдзу:

Холоп венчанного солдата,
Благодари свою судьбу:
Ты стоишь лавров Герострата
Иль смерти немца Коцебу.
А впрочем, мать твою <ебу>.

Нам, привыкшим к интернетам, такой ход норм, мамку твою ибал азаза и проч. Но исследователям, особенно в советское время, было неоч, и они по всякому пытались обосновать сомнительность пятого стиха. Апеллируя при этом к таким конструктам как "здравый смысл" и "художественный вкус". Это пример полусознательного искажения если не текста, то контекста, когда, с одной стороны, исследователь аргументирует свои действия, а с другой, действует в рамках некой доксы, к которой не подходит критически, а воспринимает как "естественный" порядок.

3 сюжет рассказывает об истории публикации и отказа от публикации «Записок А.О. Смирновой, урожденной Россет», которые были признаны мистификацией и на этом основании признаны недостойными печати. автор статьи называет подобные действия осознанной фальсификацией, поскольку, в отличие от предыдущего сюжета, здесь можно наблюдать, как непосредственно сообщество вырабатывает канон, а не канон влияет на мышление исследователя.

Ну, и под катом полностью коротенький 4 сюжет

@темы: ссылки, поэзия

14:01 

Постмодерн подсмотрен
Пара статей о кино:

О структуре и психологии скандала на примере публикации альманаха "Метрополь" и фильмов "Маленькая Вера" и "Интердевочка"

Различаются понятия трансгрессии (причина для скандала) и самого скандала как отклика бессознательного на трансгрессию. Если трансгрессия не имеет отклика в произведении/жесте (как в "Маленькой Вере" и публикации "Метрополя"), то отклик возникает в реакции общественности. В то же время, если трансгрессию смягчить реакцией в самом произведении (как в "Интердевочке"), то общественность отнесётся к ней лояльнее. Т.е. можно перенести структуру скандала внутрь трансгрессивного текста.

О фильме Аркус "Антон тут рядом"

О структуре фильма, о сделанности документального кино, о том, как строился язык внутри фильма, язык как самого фильма, так и главного его героя: речь, визуальный ряд, субтитры.

@темы: кинцо, ссылки

21:50 

Постмодерн подсмотрен
"Операционализация" — измерительный метод в литведе

Немношк математики и статистики в литведе. Помню, я упарывался по графикам стихотворений. Вот, это не то, но тоже прикольно: автор предлагает решать композиционные вопросы в драматических произведениях, а также частью и интерпретационные путём составления персонажной сетки: кто с кем говорил, сколько слов кто кому сказал и какие из них самые частотные. По-моему, чот типа такого есть в фемкритике.

А ещё помню, как на первом курсе был семинар по "Сонечке" Улицкой, я там создал красивую схему отношений персонажей, которая убедительно визуально показывала, что Сонечка всю жизнь была проводником для встречи разных людей, а сама в итоге оказалась на отшибе. Схема была клёвая, но препод на мои объяснения ответила снисходительной улыбкой и сменила тему. Пиздец, да.

@темы: ссылки, литвед

10:38 

Постмодерн подсмотрен
Небольшая статья в Новой газете об одном мифе о Мандельштаме и песне Алешковского

Автор статьи, Павел Нерлер, написал о лагерной жизни Мандельштама целую книгу. Вкратце о том, чо там в статье: в 60-е годы с лёгкой руки Эренбурга через Новую жизнь в народ проникает красивый миф о том, как Мандельштам у костра читает солагерникам Петрарку. Миф этот затем проникает в известную песню Юза Алешковского про большого учёного товарища Сталина. Но удивительна позиция Нерлера, особенно рядом с прямым комментарием Алешковского. Вот три копипасты, судите сами:

Куплет:

В Москве открыли ваш музей подарков,
Сам Исаковский пишет песни вам,
А нам читает у костра Петрарку
Фартовый парень — Оська Мандельштам».


Нерлер:

Искренне огорчался куплету- чужаку сам автор песни, Юз Алешковский, разглядевший в этом уникальном случае не проявление витальности своего произведения, а, по-видимому покушение на чистоту авторских прав.

Алешковский:

Насчет строфы. Ее автор удачливый стихоплет и песенник — он давно помер — прочитал мне ее в ЦДЛ, и я сказал, что все строки фанаберически идиотичны, особенно «читал Петрарку фартовый парень Ося Мандельштам».

Какой, говорю, <нахуй?> костер, какая <нахуй?> декламация, когда человек буквально сошел с ума от всей этой гнусной <хуйни?> и до ужаса оголодал и вообще — что за чудовищно бесстыдное хамство эта твоя, козел, запанибратская интонация?»


Я лично полностью на строне Алешковского, куплет мерзок.

@темы: копипаста, поэзия, ссылки

Re-Vision

главная