Ознакомьтесь с нашей политикой обработки персональных данных
00:03 

Манарага

Visioner
Постмодерн подсмотрен
Ну вот и прочитал я "Манарагу". В целом, как мне показалось, книга вышла на среднем уровне, скучноватая. Да, всё равно видно, что это Сорокин, всё равно качество ощутимо, но это какой-то, эмм, простоватый Сорокин. Конечно, тут играет роль дневниковая форма и повествование от первого лица: речь у Гёзы довольно скупая и сухая. Зато на её фоне ярче видны стилевые отклонения. Если в "Теллурии" этого серого фона не было, только пёстрое стилевое лоскутное одеяло, то здесь Сорокин решил подойти к своей любимой игре стилями иначе. Да и сама игра включается в основную метаболу романа (честно говоря, это скорее тянет на повесть) по-другому. Разнородность Теллурии суть вавилонское столпотворение Нового Средневековья, этому роману основной язык и не нужен. А стилевые завихрения Манараги — это о влиянии "поедаемого" дискурса на живую жизнь, это, ща скаламбурю, метабола метаболизма: на чём жарят, тем и становятся. Тут и появляется некий серый метаязык повара, специалиста. Гёза никогда не говорит на языках сожжённых книг, за него это делают клиенты, и часто даже диалоги клиентов подаются без лишних описаний, как в пьесе, чтобы повару не соскользнуть в них. Впрочем, однажды Гёза начинает говорить по-гоголевски, сжигая "Мёртвые души". Это происходит потому, что клиентура, для которой он это делал, вряд ли стала бы так выражаться даже после еды: это были обычные богатые бандиты, уркотня, и за столом они в этот вечер сожгли ещё кучу книг, в основном всякие детективы и хорроры. "Мёртвые души" вообще туда попали, видимо, случайно, благодаря названию. Но Сорокин тут же объясняет этот монолог как шутку умной блохи, которая решила позабавить заскучавшего хозяина (мне понравилась такая интересная конструкция, потому что диалог блохи с Гёзой тоже вообще-то вышел гоголевским). Другой случай изменения речи рассказчика происходит уже в финале, а чтобы он выглядел понагляднее, Сорокин вводит эпизод с шапочкой для блох, к нему мы ещё вернёмся.

В общем, это я к тому, что роман в итоге вышел совсем тонким. Можно сравнить его с "Днём опричника": тексты примерно одинакового объёма, но в одном описан всего один день, а в другом — целый месяц. Оба от первого лица, но Комяга всё добротно описывает и вообще он велеречивый малый, а Гёза разве что в воспоминания горазд удариться да порассуждать о кухне Кухни, а если происходят какие события, он рассказывает о них быстро и скупо. Форма дневника — это аналог формы Теллурии, там тоже можно собирать различные эпизоды.

И вообще, простоватость, лайтовость этой книги состоит и в том, что всё чисто сорокинское в ней уже было у Сорокина раньше. Сеттинг — теллуровский, оттуда же все эти удивительные гаджеты будущего типа мягких умниц, умных блох и живородящих мехов, разве что теллур исчез, но у Анри есть блохи, которые действуют на сознание не хуже теллура. Основной приём — карнализация, как называет его Марк Липовецкий (вот здесь можно вкратце почитать о том, что такое карнализация, там же ссылка на статью, где всё описано подробнее, вторая ссылка есличо). Ну, это принцип творчества Сорокина, ясное дело, но ведь даже сама тема, взятая для карнализации, уже им освоена, достаточно цитаты Липовецкого об обратной карнализации в "Тридцатой любви Марины", там уже дискурс проникает в человека физиологически, но кроме этого вспоминается в первую очередь, конечно же, "Достоевский-trip", да и "Голубое сало" близко к этому. Не, тут уже, видимо, необходимо говорить о лейтмотиве физиологии литературы у Сорокина (как частный, но важный случай карнализации. Интересно, что "Манарага" немного выбивается из того курса развития темы еды, который наметил Липовецкий: трансгрессия хоть и остаётся, но только на дискурсивном уровне, а вообще, прочитавшим "Манарагу" советую заглянуть в статью Липовецкого, обратить внимание на перечисленные им лейтмотивы Сорокина: еда, наркотики, снег/лёд и клонирование — и сопоставить их с романом). Другой лейтмотив связан с идентичностью, с определением человека себя как человека. В финале "Теллурии", явно одобряемом автором, появляется герой-отшельник, отказавшийся от теллура и всей этой теллурической цивилизации, это человек, обретающий некую естественную человеческую идентичность, самостоятельно, без помощи всяких умниц и гвоздей. Гёза в финале "Манараги" тоже являет читателю свою истинную идентичность, когда, лишённый блох, "голый", как называет его Анри, сам принимает решения и действует, влекомый настоящими своими эмоциями. В принципе, мы видим, что умные блохи Гёзы особо не влияли на его личность, только делали комфортнее существование. Когда Анри вживляет ему в мозг свою особую блоху, которая делает из Гёзы счастливого адепта Новой Кухни, меняется, как я уже отмечал, и речь, и поведение, а чтобы это подчеркнуть, Сорокин и вводит эпизод с шапочкой: уснувшая блоха не влияет на Гёзу, и тот становится самим собой, естественным человеком, преданным собственным идеалам и способным ради них даже на убийство, в том числе он возвращается к собственной речи.

Также, как уже было замечено выше в скобках, в романе практически нет той самой сорокинской пиздецкой фантасмагории, которая стала чуть ли не визитной карточкой писателя в массах. Еда утратила свою трансгрессивную роль, стала просто едой, "дрова", на которых она готовится, да, немного резонируют с едоками, но, опять же, без сочного сорокинского гротеска: мы словно оказываемся внутри разыгрываемого эпизода из сжигаемой книги, не более. Есть несколько мест, где иногда приоткрывается сорокинщина — это вставные тексты: рассказ норвежского Толстого, отрывок про Ванькю (если в "Теллурии" на злобу дня было стебать Пелевина, то нынче, разумеется, Прилепина)), отрывок из "современной прозы", трактат "Ницше" от зооморфов, а самое вкусное, на мой взгляд, — описание любимого фильма матери Гёзы, этот сюжет заслуживает отдельного рассказа. Но и там всё довольно тускло, хотя и хорошо сделано. В терминах Липовецкого, текст оказывается полностью в поле действия обратной карнализации, вплоть до исчезновения из письма характерной сорокинской телесности. Иначе говоря, вышел довольно спокойный, добротный роман (тянет его повестью назвать, ну реально, даже структура совсем не романная), стиль, сюжет, персонажи и вообще художественные особенности которого вполне могли бы принадлежать тому же Пелевину. Нет, правда, тут даже есть типичный пелевинский сюжетный мотив "ученик меняется под воздействием учителя, который открывает ему глаза на мироустройство", где Гёза ученик, Анри — учитель, а глаза открываются на то, что Кухня нуждается в преобразовании. Не без насмешки, конечно, всё происходит, да и симпатии автора явно на стороне ученика и его мира.

И, наконец, не хватило мне ещё, как бы сказать, "концептуальной плотности", что ли, или "композиционно-концептуального единства" (на ходу щас придумал выражения). В общем, композиция романа недостаточно играет на раскрытие его основного концепта: клонирования оригиналов и связанной с ним проблемы различия оригинала и идентичного ему оригинала же, самого понятия оригинала при массовом производстве не копий, а именно оригиналов. Это такое развитие беньяминовской темы на новом этапе: ладно, когда мы можем отделить оригинал от копии, но что делать, если каждая копия оригинальна, но все оригиналы одинаковы, словно копии? Тут, пожалуй, лучше всего раскрывается мотив клонирования, характерный для творчества Сорокина, но, вместе с тем, он, как и всё в этом романе, лишается и сорокинского ореола: клоны книг опасны для старого миропорядка, но они никак не жуткие и не unheimlich, они тупо скучные и несут они буржуазную скуку вместо романтического флёра незаконного уничтожения уникальных экземпляров. Серийное производство — это уже совсем унылый бизнес, в то время как труъ Кухня — это искусство. Конфликт Гёзы и Анри — это конфликт художника и дельца, несмотря на то, что Гёза на художника не особо тянет, или романтика и прагматика, несмотря на то, что Анри романтизирует свою революцию. Сама же ситуация с машиной похожа на фарсовый повтор истории со станком Гутенберга: обе машины производят книги, но одна для чтения, а другая для сожжения. Исторически переломный момент смены целой культуры чтения и вообще культуры отражается в моменте смены формата ресторанного бизнеса. Книги утеряли свой статус и просто используются в качестве топлива, а в ресторанной утопии Анри они и вовсе утратят свои стилевые различия, свои уникальные лица и перестанут даже через свой дым влиять на человеческую культуру. Так заканчивается история книг как культурного феномена: не тем, что их перестали печатать, не тем, что их стали сжигать, а тем, что они утратили статус, лицо, смысл, и их стали печатать только для того, чтобы сжигать.

Но весь этот конфликт разворачивается лишь на последних страницах романа! Бóльшую часть книги занимают похождения Гёзы в качестве повара, рабочие эпизоды. Манарага и её машина появляются лишь в середине, а вся суть романа представлена в его развязке. Вот где диспропорция композиции и концептуальной начинки. Можно, конечно, сказать, что все эти будни повара показывают кризис и несовременность book'n'grill, но это не особо видно. Напротив, у book'n'grill есть своя уютная ниша, свои правила и кодекс чести, это такой рыцарский орден или артель, как у плотников в "Теллурии". Т.е., роман вышел разнородным в худшем смысле: разнородность "Теллурии" вся играла на концепцию романа, там теллур был везде и разнообразным, а здесь как будто два разных повествования сшили, одно — дневник повара, другое — сюжет о Манараге. Первое занимает большой объём, второе концептуально важнее, но первое не работает на второе. Молекулярная машина — главный образ романа, но он где-то на периферии. Такое может быть характерно для романа-завязки цикла, когда образ будет дальше развиваться или окажется одним из штрихов некой общей темы (скажем, смена Нового Средневековья на некую иную формацию по типу Нового времени). Но пока никаких знаков о том, что возможен цикл, Сорокин не подаёт.

И вот, достаточно сложить все эти нехватки, чтобы понять, что роман не насыщает. Если бы на нём Гёза жарил какой-нибудь стейк, тот бы вышел сырым: огонька маловато, полено тонкое, дух Сорокина там почти неощутим. Роман тянет на хорошую умную беллетристику, но до уровня живого классика, коим является Сорокин, имхо, не дотягивает.

@темы: книги, проза

URL
Комментирование для вас недоступно.
Для того, чтобы получить возможность комментировать, авторизуйтесь:
 
РегистрацияЗабыли пароль?

Re-Vision

главная